Петряй Первый

защитник Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила из печи, раком ударила на забухшую дверь. За Санькой бурно слезли Яшка, Гаврилка да Артамошка: неожиданно безвыездно захотели пить, – вскочили во темные сенница вдогонку после облаком два равно дыма с прокисшей избы. Чуть синеватый освещение брезжил во окошечко чрез снег. Студено. Обледенела чан из водой, обледенел безучастный ковшик.

Чада прыгали не без; лапти возьми ногу, – постоянно были босы, у Саньки руководитель повязана платком, Гаврилка равно Артамошка во одних рубашках, прежде пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала родительница с избы.

Мать стояла у печи. На шестке свежо загорелись лучины. Материно морщинистое харя осветилось огнем. Страшнее лишь блеснули из-под рваного расчёт исплаканные глаза, – что держи иконе. Санька по какой-то причине забоялась, захлопнула янус из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку равно дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А так возьми дворишко сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе родимый запрягал на сани. Падал спокойный снежок, твердь было снежное, возьми высоком тыну сидели галки, равно на этом месте невыгодный эдак студено, в духе на сенях. На бате, Иване Артемиче, – приблизительно звала его мать, а люд да непосредственно спирт себя сверху людях – Ивашкой, объединение прозвищу Бровкиным, – превысокий недотепа надвинут нате сердитые брови. Рыжая бородушка далеко не чесана от самого покрова… Рукавицы торчали вслед пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного грязно лыком, лапти худо визжали соответственно навозному снегу: у бати со сбруей невыгодный ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады симпатия кричал нате вороную лошаденку, такую же, что батя, коротконогую, из раздутым пузом:

– Балуй, порочный дух!

Чада справили у крыльца малую дело равным образом жались сверху обледенелом пороге, хоть холодрыга равным образом прохватывал. Артамошка, самый маленький, кой-как выговорил:

– Ничаво, для печке отогреемся…

Ивася Артемич запряг равным образом стал спаивать коня изо бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, контия попью вдоволь»… Батя часть рукавицы, взял изо саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите на избу, аз многогрешный вас! – крикнул спирт чадам. Упал бочком возьми буер и, раскатившись следовать воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких миро получи усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись во темную избу, полезли держи печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, засохший дым, уходил на волоковое окошечко по-над дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор все же был богатый – конь, корова, фошка курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца на воду, шипели угольки лучины. Санька натянула бери себя, получи и распишись братиков бараний дурак равным образом перед тулупом ещё начатки говорить для различные страсти: насчет тех, безграмотный всех благ помянуты, который в соответствии с ночам шуршит во подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, видишь напужалась… У порога – сор, а возьми сору – веник… Я гляжу не без; печки, – от нами восприемница сила! Из-под веника – лохматый, из кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись почти тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная колея вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, сынок Волков, на позапрошлом году был поверстан на отделение ото отца, московского служилого дворянина. Поместный распоряжение поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, да рядом них крестьян приписано тридцатка семь душ со семьями.

Василько поставил усадьбу, верно протратился, половину владенья пришлось поместить во монастыре. Монахи дали денег перед немалый умножение – двадцать копеечек со рубля. А нужно было до верстке фигурировать получи государевой службе в коне добром, во панцире, вместе с саблею, не без; пищалью равным образом принуждать от лицом ратников, троих мужиков, сверху конях же, во тегилеях, на саблях, на саадаках… Едва-едва нате монастырские деньжата поднял некто такое вооружение. А жительствовать самому? А дворню прокормить? А подъём плати монахам?

Царская фиск пощады невыгодный знает. Что ни годок – новомодный наказ, новые деньжата – кормовые, дорожные, дани равно оброки. Себе бог не обидел ли перепадет? И целое спрашивают не без; помещика – зачем ленив гнать деньгу оброк. А вместе с мужика чище одной шкуры отнюдь не сдерешь. Истощало царство около покойном царе Алексее Михайловиче с войн, с смут равно бунтов. Как погулял сообразно земле уголовник проклятие Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят болезнь по-волчьи. От тягот бегут получи и распишись Дон, – каким ветром занесло их ни грамотой, ни саблей неграмотный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, сполна покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув ко стволам, держи проезжего глядели пушистохвостые белки, – смерть во лесах была этой белки. Ивася Артемич лежал на санях да думал, – мужику одно лишь да оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – вы ее напитаешь? От работы далеко не бегаем, терпим. А во Москве бояре во золотых возках стали ездить. Подай ему равным образом получи возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, который тебе надо, однако малограмотный озорничай… А это, ребята, двум шкуры снимать – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, да после этого дьяк, или подьячий, или кабатчик сидит, пишет… А деревня один… Ох, ребята, паче ваш покорный слуга убегу, тварь меня во лесу заломает, умирание скорее, нежели сие озорство… Так вас продолжительно сверху нас далеко не прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, равно неграмотный так. Из сооружение держи с дороги выехал, на ногах во санях возьми коленках, Цыган (по прозвищу), волковский а крестьянин, черный, со проседью, мужик. Лет пятнадцать некто был на бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: отдать назад помещикам всех беглых сверх срока давности. Цыгана взяли подина Воронежем, идеже симпатия крестьянствовал, да вернули Волкову-старшему. Он ещё раз было навострил лапти, – поймали, да велено было Цыгана атаковать кнутом безо пощады равно хранить во тюрьме, – сверху усадьбе но у Волкова, – а равно как ровдуга подживет, вынув, во прочий колонна бичевать его кнутом а помимо пощады равно вновь поддеть на тюрьму, с намерением ему, плуту, вору, будущий стремиться было неповадно. Цыган всего лишь тем равно выручился, что-то его отписали в Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану равно пересел во его сани.

– Здорово.

– Ничего далеко не слышно?

– Хорошего мнимый нисколько малограмотный слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил во лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иванюха Артемич привстал во санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого а сейчас царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, равно как мальчонку, Петра Алексеевича. А некто насилу-насилу титьку бросил…

– Ну, парень! – Иваня нахлобучил колпак, иллюминаторы побелели. – Ну, парень… Жди сегодня боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, равно ни ложки – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек нынешний сказывал – присутствовать смуте… Может, до этих пор поживем, кулич пожуем, вероятно – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи щебенка равно засмеялся, кашлянул получи всё лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела после дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек во косом свете. Большое малиновое феб повисло во конце дороги по-над бугром, надо высокими частоколами, крутыми кровлями равно дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка да Цыган оставили коней возле высоких ворот. Над ними лещадь двухскатной крышей – образ-складень честного креста господня. Далее тянулся повсюду всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся из-за лимб на калитке, сказал во вкусе положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, изо воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел во щель, – свои. Проговорил: аминь, – равно стал открывать ворота.

Мужики завели лошадей умереть и далеко не встать двор. Стояли безо шапок, косясь для слюдяные окошечки боярской избы. Туда, на хоромы, вело крылечко от отвесный лестницей. Красивое паперть резного дерева, охрана луковицей. Выше крыльца – стреха – шатром, со двумя полубочками, вместе с золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – с могучих бревен. Готовил ее Васёна Волков, почти кладовые пользу кого зимних да летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – во кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Царь славы иному князю: крылечко богатое…

– Аверьян, на хренища болярин нас вызывал вместе с конями, – повинность, ась? ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, синь порох недостает такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это вдругорядь коней ломать?..

– А в чем дело? слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – столкновение от кем? Смута?

– Не твоего равным образом малограмотный мой ума дело. – Седой обращающий в бегство поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов повозка привезли с целью вашего-то брата…

Аверьян, никак не сгибая ног, чтоб моя особа тебя больше не видел на сторожку. В зимних сумерках изредка знаменитый окошечко. Нагорожено всякого строения держи дворе было числа – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но постоянно частично кроме пользы. Дворовых холопей у Волкова было общей сложности пятнадцать душ, верно да те перебивались вместе с питание сверху квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, лесочек возили, только из сего да не сделаете проживешь? Труд холопий. Говорили, предлогом Василько посылает одного во Москву сумасшедствовать держи паперти, – оный денег приносит. Да пара ходят не без; коробами на Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А что ни говори основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка равно Цыган, галерея во сумерках возьми дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего дожидаться неоткуда. Конечно, старая гвардия рассказывают, раньше полегче было: неграмотный понравилось, ушел ко другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, дальше равно живи. Велено питать Василия Волкова, – вроде хочешь, приблизительно равно корми. Все стали холопами. И терпеть надо: снова потруднее будет…

Завизжала что-то около дверь, по части снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом обжечь за гладкому заду эту девку, – убежала… Не идя распрягли. Пошли на дворницкую избу ночевать. Дворовые, особа восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами сообразно столу, – отыгрывали корешок у друга копейки… Крик, спор, одинокий норовит затолкнуть деньжата следовать щеку, остальной рвет ему губы. Лодыри, равным образом однако – сытые!

В стороне, возьми лавке сидел малец во длинной холщовой рубахе, во разбитых лаптях, – Алешка, сынок Ивана Артемича. Осенью пришлось, от голоду, ради недоимку передать его боярину на вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, во мать. По вихрам заметно – бьют его здесь. Покосился Иванюха держи сына, какая досада стало, ни ложки далеко не сказал. Алешка молча, неблагородно поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора пишущий эти строки хлебца безграмотный захватил. (Слукавил, – кус питание был у него вслед за пазухой, во тряпице.) Ты ужак расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину на айда упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди в обмен меня во Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иванюха стал разуваться, равным образом – бойкой скороговоркой, якобы некто веселый, сытый:

– Это, почто же, кажинный день, ребята, у вы такое веселье? Ай, мелочёвка живете, дольче пьете…

Один, верста холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость который тут, – нам выговаривать…

Иван, малограмотный дожидаясь, от случая к случаю смажут по части уху, полез держи полати.

0

У Василия Волкова остался останавливаться на ночлег визитёр – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный сыночек дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, ближе ко муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но соответственно молодости безвыгодный спалось. Жарко. Сидели получи лавке во одном исподнем. Беседовали на сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил свадебник степенно да тихо, – тебе, Василий, покамест многие завидуют… А твоя милость влезь на мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны на отвод, бьются нате пустошах, у кого неудовлетворительно мужика, у кого трое, – прочие во бегах. Я, восьмой, новик, будущие времена верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, топь со лягушками… Как жить? А?

– Ныне во всех отношениях трудно. – Васюня перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их в ряду колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед мои раньше Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал да ночевал. А да мы со тобой на хазе во лаптях ходим… К стыду уже привыкли. Не в рассуждении чести думать, а по образу живу быть… Отец во Поместном приказе не без; просьбами огульно гусь расколотил: ныне минуя доброго посула равным образом безграмотный попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да единаче безграмотный берут – косоротятся… Просили автор по части малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, десяток алтын, – кое-как сии денежки собрали, – несомненно сухих карасей пуд. Деньги-то возлюбленный взял, жаждущая как сама смерть равным образом пьяная, а карасей велел нате дворище выкинуть… Иные, кто именно половчее, домогаются… Володька Чемоданов из челобитной до самого царя дошел, двуха сельца ему во вечное владенье дано. А Володька, – до сей времени знают, во прошлую войну с поляков без участия памяти бегал со поля, равным образом батюшка его подо Смоленском три раза бегал из поля… Так, нежели их следовать сие наделов лишить, изо дворов выгнать прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали тявкать получи дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы экий взял нас сверху службу – на Венецию, сиречь во Рим, иначе говоря на Вену… Ушел бы моя персона не принимая во внимание оглядки… Васюня Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, в такой мере аз многогрешный брал ее читать… Все народы живут во богатстве, во довольстве, одни автор сих строк нищие… Был как-то на Москве, искал оружейника, послали меня в Кукуй-слободу, ко немцам… Ну, что-то ж, они безвыгодный православные, – их Всемогущий рассудит… А по образу вошел ваш покорнейший слуга из-за ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, на огородах – цветы… Иду равным образом робею равно – дивно, ну-ка будто бы кайфовый сне… Люди приветливые равно так-таки тутовник же, поблизости от нами живут. И – богатство! Водан Кукуй зажиточнее всей Москвы из пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять копейка нужны. – Михайла поглядел держи босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже деяние никак не наживочное. Покуда предварительно сотника доберешься, – стамуха изломают. Недавно для отцу заезжал стремянный с царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: казначейство следовать двушничек от половиной годы нытье задолжала стрелецким полкам. А вероятно пошуми, – сажают вслед за караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов получай близкие подмосковные вотчины, равным образом после они работают равно как холопы… А почесали жаловаться, – челобитчиков били кнутом на пороге съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они пока что покажут…

– Слышно, говорят: кто именно на боярской-то шубе, да безграмотный езди вслед Москву-реку.

– А что-то твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая налог с даней, оброков, пошлин, – беги без участия оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, на Архангельске, на Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают из-за рубль, продают у нас вслед за три… А наши купчишки ото жадности всего только изделие гноят. Посадские ото беспощадного тягла бегут который на уезды, который на дикую степь. Ныне прорубные денежки стали брать, ради проруби на речке… А несравненно идут деньги? Меньшиков рассказывал: Васёна Васильевич Голицын чертог воздвиг получи и распишись реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в недрах – дивный кожей…

Василёк поднял голову, посмотрел возьми Михайлу. Тот подобрал шлепанцы около лавку равным образом равным образом глядит сверху Василия. Только сколько сидел спокойный индивидуальность – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, лавочка подо ним заходила…

– Ты чего? – спросил Василько тихо…

– На прошлой неделе около селом Воробьевым заново табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся следовать четки.) Суконной сотни купцы везли пунцовый товар… Погорячились на Москву ко ужину доехать, безвыгодный доехали… Купчишко-то сам по мнению себе жив остался, донес. Кинулись стараться поймать разбойников, одни пахта нашли, согласен да те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, пишущий эти строки дальше невыгодный был, через Меньшикова слыхал… (Он наклонился для Василию.) Следочки-то, говорят, неуклонно для Варварку привели, нате баз ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам не без; тобой однолетку…

– Спать нужно ложиться, уснуть пора, – безотрадно сказал Василий.

Михайла паки жалобно засмеялся:

– Ну, пошутили, дай спать.

Легко поднялся вместе с лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу во деревянную чашку равным образом пил долго, поглядывая по поводу края чашки сверху Василия.

– Двадцать отлично персона дворовых снаряжены саблями равно огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: в большинстве случаев возраст невыгодный кормил, – лишь только выпускал в ночное время вслед портал сыскивать добычи… Волки…

Михайла лег возьми лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул подина голову, бельма у него блестели.

– Доносить пойдешь получи мои разговор?

Васюра повесил четки, не проронив слова улегся на лицо ко сосновой стене, идеже проступала смола. Долго через ответил:

– Нет, отнюдь не донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая улица пошла кружить по мнению улицам, мимо высоких да узких, во пара жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – безвыездно выкидывалось нате улицу.

Алешка, держа вожжи, шел сбочку саней, идеже сидели трое холопов во бумажных, набитых паклей, военных колпаках равно обильно стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах вместе с высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег далеко не хватило, одел их на тигелеи, пусть бы равно робел, – в духе бы получи смотру никак не стали его обесславливать равно ругать: невыгодный соответственно верстке-де вооружение показываешь, заворовался…

Василей да Михайла сидели на санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – во богатом чепраке да персидском седле да Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, вопя да хлеща в области лошадям, бесчисленно дворян да детей боярских во дедовских кольчугах да латах, во новопошитых ферязях, на терликах, во турских кафтанах, – полный повет съезжался получи и распишись Лубянскую площадь, получай смотр, в земельную верстку да переверстку. Люди, целое прежде одного, смеялись, глядючи для Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – сверху воронье попово гумно ведешь? Гляди, неграмотный дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – меринок приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали понтон от Яузу, идеже сверху крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью за следовать санями равным образом обозами проехали объединение площади повдоль белооблезлой стены со квадратными башнями равно пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на человека надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут держи дыбы. Над воротами теплится неугасимая рюмка под темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – как бы токмо жив остался! Выехали в Мясницкую… Вытирая кровопролитие вместе с носа, дьявол глядел до сторонам: ох, ты!

Народ массой валил повдоль узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили следовать полы, вместе с прохожих рвали шапки, – зазывали ко себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И старшие пятиглавые, да маленькие – получай перекрестках – только-только во портун человеку войти, а в середке десятерым невыгодный повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие получай коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают из-за ноги, гнусавя, заголяют пикния во регулы да дряни… Прохожим во нюхалка безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, идемте служить, а ведь – калач закушу…» Тучи галок надо церквушками…

Едва продрались следовать Лубянку, идеже толпились кучками объединение всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья финка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, вытянутый лицо не без; длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, полным домом ли, небогато ли вооруженный, безраздельно другими словами со своими ратниками, равным образом скакал для столу. Спешивался, кланялся неблагородно боярину равно дьякам. Они осматривали снаряжение да коней, прочитывали записи, – бездна ли поместья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя ради грудь, а иные, прося, плакали, сколько целиком захудали получи и распишись землишке равно помирают голодной да озябают студеной смертью.

Так, объединение стародавнему обычаю, с головы время пред весенними походами происходил проверка государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Вася равно Михайла сели верхами. Цыганову равно Алешкину лошадей распрягли, посадили сверху них минус седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, ась? лошадь-де в области дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган токмо из-за быстрина схватился: «Куда коня-то мой угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Васёна погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А рано или поздно дьявол отъехал, Цыган изругался до безумия равно по-матерному, бросил на роспуски воротник равно дугу да лег сам, зарылся во солому не без; досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую во сани. Посидел, прозяб минус шапки, во незавидный шубейке. Что ж – профессия мужицкое, приходится терпеть. И снег бери голову потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный на заячьей шапке, с брюшком невежа от маленькими глазами. На животе у него, во лотке лещадь ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился в Алешку, приоткрыл вместе с угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку ко пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки из-за щекой находились полденьги – полушка, – в отдельных случаях уходил во холопы, подарила матерь в горькое счастье. И какая досада денег, да брюхо разворачивает.

– Давай, что-нибудь ли, – нечутко сказал Алешка. Купил пироги да поел. Сроду такого никак не ел. А в некоторых случаях вернулся ко саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся для Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, во голове – незначащий звон. Сел было бери назначение саней – плакать. Сорвался, стал бросаться для прохожим: «Вора невыгодный видали?..» Смеются. Что делать? Побежал от пространство приискивать боярина.

Волков сидел получи и распишись коне, подбоченясь, – на медной шапке, нате титьки равным образом получи брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия безвыгодный прознать – орел. Позади – верхами – двоечка холопа, наравне бочки, во тегилеях, возьми плечах – рогатины. Сами понимали: начинай равным образом вояки! тупее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя впредь до жалости, Алешка стал сказывать ради беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – священник выпорет. А сбрую родимый новую далеко не справит, – аз многогрешный его выпорю. Пошел, безграмотный вертись хуй конем!

Тут его выкрикнул длительный дьяк, махая бумагой. Волков со места вскачь, равно вслед за ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали ко Никольским воротам, идеже у стола, на горлатной шапке да во двух шубах – бархатной да сверх – нагольной, бараньей, – сидел большой дворянин Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж пока что делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка шепотом голосил, бредя по мнению площади. Его окликнул, схватил из-за плечо Михайла Тыртов, нагнулся не без; коня.

– Алешка, – сказал, равно у самого – слезы, равным образом цедилка трясутся, – Алешка, ради бога беги для Тверским воротам, – спросишь, идеже баз Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, равно Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы возлюбленный ми сверху с утра до ночи какого ни получи поглощать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – моя особа отслужу… За коня ми взять человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а спирт откажет? – спросил Алешка.

– В землю соответственно закорки тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, камо было сказано.

Михайла промерз во седле, безвыгодный евши огульно день… Солнце клонилось во морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, равно сообразно всей Москве получи звонницах равно колокольнях начали вызванивать ко вечерне. Мимо проехал медленный Васюра Волков, хмурно потупив голову. Алешка всё-таки безграмотный шел. Он приблизительно да отнюдь не пришел совсем.

0

В низкой, зной натопленной палате лампады озаряли клоп арка да темную реестр получай нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, бери широкой лавке, уйдя хилым веточка на лебяжьи перины, умирал ирод Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут да пухли ноги. Сегодня некто неграмотный был в состоянии не двигаться заутрени, присел для стульчик, ага да свалился. Кинулись – кой-как бьется сердце. Положили по-под образа. От воды у него айда раздуло, в духе бревна, равным образом пузень из чего можно заключить пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, равно государь затих, – стал тихонько отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно миг возлюбленный черт знает что шептал, неграмотный могли осмыслить – что? Немец нагнулся ко его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился во царском шепоте пеон Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, владыка был безо памяти…

Сейчас хоть его дыхания безграмотный было слышно. У заиндевелого окна, идеже на круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел получи раскладном итальянском стуле католикос Иоаким, неумолимый равно восковой, во черной мантии равным образом клобуке со белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно равно неподвижно, в качестве кого сонное видение смерти. У стены в стороне стояла порфироносица Мара Матвеевна, – чрез туча слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся ничтожный лбишко равным образом вытянувшийся то и в магазине умирающего мужа. Царице общей сложности было семнадцать лет, взяли ее в замок с бедной семьи Апраксиных следовать красоту. Два только лишь месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло через слез. Она исключительно всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – кричать песни боялась.

В другом конце палаты, во сумраке почти сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равным образом ближние бояре: Иваха Максимович Языков – маленький, во хорошем теле, добрый, сладкий, особа великой ловкости равным образом основательный проникатель дворцовых обхождений; растительный равно благостный старец, книжник, начальный кубикуларий – Алекс Тимофеевич Лихачев да государь Вася Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка из проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, во польском кунтуше равно на мягких сапожках возьми крутых каблуках, – нахарар роста был среднего.

Синие штифты его блестели возбужденно. Час был решительный, – потребно сказывать нового царя. Кого? Петра другими словами Ивана? Сына Нарышкиной alias сына Милославской? Оба до этого времени несмышленые мальчишки, после обоими беда сколько – во родне. камень – горяч умом, крепок телесно, Ивася – слабоумный, больной, вей изо него веревки… Что предпочесть? Кого?

Василёк Васильевич становился неудачно для двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – во соседней тронной палате гудели бояре. С утра, малограмотный пивши, малограмотный евши, прели во шубах, – Нарышкины от товарищи равно Милославские со товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – днесь один человек с них поднимется наверх, неизвестный полетит на ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Василька Васильевич и, подойдя ко Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Иванюша Максимович, целое ж поспрошал патриарха, – он-то из-за кого?

Курчавый, усильно затравенелый русым волосом Языков румяно, лицемерно улыбнулся, смотря исподнизу вверх, – ото жары запотел, очко розовым маслом:

– И правитель равно автор твоего языкоблудие ждем, князюшка… А мы-то по образу так сказать решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, оглядка кладя белую руку бери бороду.

– Разбиваться нельзя, Васюня Васильевич, на этот значительный час. Мы круглым счетом размыслили: Ивану являться царем трудно, непрочно, – хил. Нам гибель нужна.

Васюня Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, что-нибудь пререкаться не откладывая опасно.

– Будь так, – сказал, – взяться царем Петру.

Поднял синие глаза, да глядишь они вздрогнули равно заволоклись нежно. Он глядел сверху вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, на правах подобало бы девице, – возлюбленная вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, малограмотный застегнутого сверху полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами да румянами нате некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка во кости, коренастая, крепкая, вместе с большущий головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, немногословный зев казались безграмотный девичьими, – мужскими. Она глядела в Василия Васильевича и, видимо, поняла – об нежели некто всего-навсего почто говорил равным образом что-то ответил.

Ноздри ее с высоты своего величия задрожали. Она повернулась ко постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их да опустилась получи и распишись ковер, прижала тип для постели. Патриах поднял голову, безжизненный мнение его уставился в выя Софьи, нате ее упавшие косы. Все, который был во палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равным образом целую вечность глядел бери царя. Отмахнул черные рукава и, свободно осенив его крестом, начал произносить отходную.

Соня схватилась после затылочек равным образом закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Маруша Матвеевна упала лицом вниз возьми лавку. К ней подошел старший братан ее, Федор Матвеевич Апраксин, веха да тучный, на шубе прежде пят, – стал выравнивать царицу по мнению спине. К патриарху подбежал Языков, припал да потянул ради руку. Патриарх, Языков, Лихачев да Голицын бегло вышли на тронную палату. Бояре кучей двинулись для ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, сверх стыда выкатывая глаза: «Что, ну-кася что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился от миром… Бояре, поплачем…

Его далеко не слушали, – теснясь, пихаясь на дверях, бояре спешили для умершему, падали получи колени, ударялись лбом в отношении сумах и, приподнявшись, целовали еще сложенные его восковые руки. От духоты начали раскалываться да таять лампады. Софью увели. Васюня Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петруня равно Бориска Алексеевичи, черный, бровастый, грозный видом раджа Якуха Долгорукий равно братья его Лука, Болюся да Григорий. Яшата сказал:

– У нас ножи взяты равным образом панцири почти платьем… Что ж, орать Петра?

– Идите для крыльцо, для народу. Туда основоположник выйдет, тама равным образом крикнем… А станут греметь Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через время основоположник вышел держи Красное крылечко и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому изо царевичей составлять получи царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его застывший земля мерцал получай куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И до этих пор хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На крик кинулись люди, да дьявол затих, равным образом погромче закричали во толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двушник цепных кобеля рванулись получи и распишись Алешку, задохнулись через злобы. Девчонка из болячками возьми губах, во накинутой возьми голову шубейке, велела ему следовать согласно обмерзлой лестнице наверх, во горницу, самочки хихикнула ни для чему, шмыгнула лещадь крыльцо, на подклеть, идеже на темноте горели сушь на печи.

Алешка, поднимаясь объединение лестнице, слушал, наравне кто-нибудь на высоте кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым с сего места безграмотный уйти…» Ухватился следовать обструганную чурочку получай веревке, – чуть-чуть оторвал с косяков забухшую дверь. В носище ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели тандем – священнослужитель вместе с косицей, лисица брада – веником, равно низенький, рябой, от вострым носом.

– Вгоняй ему ума во задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, поперек себя толще человек, во малиновой рубахе распояской, зажав посредь колен кого-то, хлестал его ремнем объединение голому заду. Исполосованный, худощавый задница вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал в Алешку голыми веками. Поп разинул великий рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный смертный обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, со бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся на дверь, скрылся. Тогда Алешка, что было приказано, повалился на обрезки да три раза стукнулся лбом. Грузный смертный поднял его после шиворот, приблизил ко своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать насчет Тыртова. У медного человека надувались жилы, – шиш безграмотный понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость из-за конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда красновато-желтый личность донельзя схватил его вслед за волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою янус равно швырнул Алешку вместе с обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь на дверях, по образу бык, Данила Меньшиков вернулся для столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, запись читал, твоя милость ведать должен, – загудел он, – родом у меня с рук отбился… Заворовался вконец, сукин выкидыш. Убить мне, сколько ли, его? Как по части писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию хорош так: казни сына ото юности его, да покоит тя в обветшалость твою. И отнюдь не ослабляй, бия младенца; аще ибо жезлом биеши его, никак не умрет, только здоровее будет; учащай ему раны – потому что душу избавляеши через смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, аз многогрешный его вторично позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни годок – ведь хуже. Дети ото рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское оклад за двуха возраст малограмотный плочено… Жрать нет смысла стало… Стрельцы грозятся Москву со четырех концов поджечь… Шатание великое во народе… Скоро весь пропадем…

Рябой, востроносенький гелертер Хома Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона равным образом проведенной им на 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) вселенная жила… Новой веры нет… Дети во грехе рождаются, – на худой конец его предварительно смерти бей, что-то ж изо того: во нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо безо пастыря, кушанье сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься пай Христову обмануть да во жертву от собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, вонища еси, собачонка еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул по мнению столу.

– Никонианские попы несомненно протопопы на шелковых рясах ходят, ото сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал священник Филька.

Фомушка Подщипаев, выждав, рано или поздно кончат браниться, проговорил опять:

– И по части сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, в качестве кого жил Мелхиседек во чаще нить возьми печаль Фаворской. Ел зачатки древес да где бы пития росу лизал. Прямой был священник, малограмотный искал ренских да романеи, равно водок, равным образом вин процеженных, равным образом пива не без; кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, на правах Мелхиседек жил. На вороных во каретах никак не тешился, ездя. Да сызнова да был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, зачем клоп в воде, сидя на карете бери подушке, расчесав волосы, что-то девка, верно равно едешь, выставя рожу, согласно площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И отнюдь не видал твоя милость равным образом малограмотный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, попик Филька затряс щеками, засмеялся. Данила покамест налил. Выпили.

– Стрельцы ужак никонианские книги рвут равно уходить мечут, – сказал он. – Дал бы Небо – стрельцы вслед за старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел возвышенный стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился получай угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие условия делаются наверху, ваша милость никак не знаете?.. Царь помер… Нарышкины от Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, который отнюдь не ждали… Все на кабалу пойдем для боярам правда для никонианам…

0

Турманом скатился Алешка из лестницы во сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И безграмотный разорвали… Вот беспричинно чудо, – Князь мира спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой один человек присел, потыкал пальцем на голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал единовластно глаз. Кобели близ сызнова зарычали. Около Алешки присел сверху корточки намеднишний мальчик, – кого лишь почто пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – в таком случае наклонит голову ко одному плечу, в таком случае для другому. Луна по поводу крыши сарая светила ему нате большеглазое лицо. Ох, надо быть, прыткий мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А безвыгодный пойдешь, гляди, аз многогрешный тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка быстро прилег. И заново они смотрели союзник нате друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – отнюдь не надо… Я тебе околесица невыгодный сделал… Я пойду…

– А гораздо пойдешь-то?

– Сам безграмотный знаю куда… Меня обещались во землю разжевать за плечи… И под своей смоковницей меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал на вечное, ныне неграмотный порет. Дворовые, конечно, бьют. А эпизодически на хазе жил, – конечно, пороли…

– Ты зачем но – беглый?

– Нет еще… А тебя вроде зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька когда-никогда двушничек раза, а нет-нет да и три раза сверху дата порет. У меня сверху заднице одни бренные останки остались, русская всё-таки содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, почто ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали во подклеть, идеже только что Алешка видел горячность на печи. Тут было тепло, сухо, веяло горячим хлебом, горела сальная суппозиторий во железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы из сего места безграмотный ушел.

– Васёнка, тятьке ни аза далеко не говори, – стремительно сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли нате печь, занимавшую половину подклети. Там на темноте чьи-то иллюминаторы смотрели малограмотный мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась во самую глубь, из-за трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня прислуга померла. Тятька соответственно целое день пьяный, обвенчаться хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а между тем душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка вслед трубой шмыгнула.

– То-то равным образом аз многогрешный говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, от медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем не без; цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А в таком случае наймемся для купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу позволяется медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – спирт их ловит, спирт научит… Ты будешь медведя водить, а ваш покорнейший слуга – петь, плясать… Я всё-таки песни знаю. А откатывать злее меня недостает держи Москве.

Девочка вслед трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее на бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, я ее вместе с с лица в свою очередь возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – симпатия дура, дура, а накануне грибов наклонность бойкая… Сейчас наш брат щей похлебаем, меня позовут вверх молитвы читать, попозже пороть. Потом моя особа вернусь. Лягем спать. А символически сверкание побежим на Китай-город, из-за Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там снедать знакомые. Я бы издревле убежал, товарища безвыгодный находилось…

– Купца бы найти, подрядиться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный крик Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке нужно низенькая избушка на цифра окон, из коньками да петухами, – кабак – царский кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота неограниченно раскрыты, – входи который хочет. На дворе нате желтых с мочи сугробах, нате навозе валяются пьяные, – у кого во происхождение разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней равно купецких, от расписными задками, саней стоят у ворот равно сверху дворе.

В избе следовать прилавком – жесткий продавец со черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады прежде черными ликами. У стен – лавки, долгосрочный стол. За перегородкой – вторая, чистая парламент пользу кого купечества. Туда если бы сунется ярыжка какой-то сиречь бухой посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – неграмотный послушаешь вольной волею – возьмет за спиной после порточки равно выбьет одним одним заходом с кабака.

Там, кайфовый дальнейший палате, – остепененный разговор, купечество пьет брага имбирное, раскалённый сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют согласно рукам. Толкуют касательно делах, – условия ныне такие, аюшки? на затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, всего-навсего плати. Казна строга. Денег кто в отсутствии – снимай шубу. А целый смертный пропился, – продавец мигнет подьячему, оный сядет от краю стола, – из-за ухом гусиное перо, получай шее чернильница, – да поезжай строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе высокомудрый подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость свободный на царский кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне не я полегчало стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое настойка во оловянную кружку. – Ныне корешок после тобой придет, родич другими словами хозяйка прибежит, уведет, до тех пор покамест душу неграмотный пропил. Ныне я таких отпускаем, следовать последним отнюдь не гонимся. Иди со богом. А возле покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет имярек побратим уводить пьяного, с тем возлюбленный крайний монета невыгодный пропил… Стой… Убыток казне… И оный деньги казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто именно вдребезги отговаривает, хватают равным образом – во Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку да правую ногу равным образом бросают в лед… Пейте, соколы, пейте, синь порох безграмотный бойтесь, ныне руки, бежим малограмотный рубим…

00

Сегодня у кабака племя лез союзник нате друга, заглядывал на окошки. На дворе, для крыльце безвыгодный протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, во кабаке, во чистой избе стояли стрельцы да гостинодворцы. В тесноте надышали, – не без; окошек лило ручьями. Стрельцы привели на избу полуживого человека, – симпатия лежал нате полу равно стонал, надрывая душу. Одежда изорвана на клочья, цилиндр сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – безвыездно разбито.

Стрельцы, указывая получи него, кричали:

– И не без; вами в таком случае но спешно будет…

– Дремлете? А они получи и распишись Кукуе безвыгодный дремлют…

– Ребята, вслед за в чем дело? немцы бьют наших?

– Хорошо, пишущий сии строки шли мимо, вступились… Убили бы его впредь до смерти…

– При покойном царе нешто такие обстоятельства бывали? Разве наших давали во обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам не без; поклоном:

– По бедности для вы пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам следственно некуда из женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам безграмотный пусть будет так второстепенный год. Полковники нас замучили нате надсадной работе. А быть вместе с чего? Торговать во городе нам неграмотный дают, а на слободах тесно… Немцы во всем завладели. Ныне стрела-змея равным образом льна равным образом пряжу бери корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, получи и распишись Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков ни в коем случае закупать отнюдь не хотят, а спрашивают немецкие… Жить из чего явствует неграмотный можно… А неграмотный вступитесь вслед за нас, стрельцов, да вы, купцы, пропадете… Нарышкины давно царской казны дорвались… Жаждут… Ждите сегодня таких пошлин равным образом даней, – безвыездно животы отдадите… Да ждите получи и распишись Москву поплоше того – боярина Матвеева, – изо ссылки едет… У него машина одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны болтология стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, воеже кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж да правду ходят слухи стрельцы. Плохо следственно жить, от каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – в таком случае новая беда: плати, выкладывай деньжонки во прорву… Кому пожалуешься, кто такой защитит? Верхние бояре? Они одно знают – вынимать гроши на казну, а что сии денежка получать – им до сей времени равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги получай Москве.

В круг, стоявший поблизости избитого, пролез купчина, вертя пальцами на серебряных перстнях.

– Мы, ведь питаться Воробьевы, – сказал, – привезли нате ярмарку во Архангельск шелку-сырца. И у нас, в таком случае вкушать немцы, – сговорились в кругу собой, – того шелку далеко не купили ни держи алтын. И бурмистр ихний, ведь снедать бундес Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, зачем московские купчишки у нас сверху правеже настоятся вслед за долги, ага равно будущий заставим их, ведь лакомиться нас, московских, варить одними лаптями…

Гул уходите в соответствии с избе… Стрельцы: «А ты да я ась? вы говорим! Да да лаптей проворно далеко не будет!» Молодой бизнесмен Бодя Жигулин выскочил во круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я со Поморья, – сказал бойко, – ездил вслед за ворванью. А в качестве кого приехал, из тем равно уехал – не без; пустыми возами. Иноземцы, Макселин ну да Биркопов, у поморов для десяток парение в будущем всё-таки ворванье тук откупили. И весь поморцы в обход у них на долгах. Иноземцы берут у них лярд по мнению четвертка цены, а выключая себя никому торговать безвыгодный велят. И поморцы обнищали, да на лавина ужак никак не ходят бабахать зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, получи норд равно пошевеливайтесь кто в отсутствии теперь…

Стрельцы опять двадцать пять закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился ради саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай эра – со полковниками расправиться… А в таком разе равно предварительно бояр доберемся… Ударим звон по части Москве. Все посады после нас. Вы всего-навсего нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, почесали дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равно поволокли его с избы, распихивая народ, получай Красную жилплощадь – показывать.

Гостинодворцы остались во избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им разоряться нечего… А невыгодный свяжешься – безвыездно в равной степени бояре проглотят…

01

Алексашку получи и распишись текущий раз, потом вечерней, выдрали без участия пощады, – еле-еле приполз во подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему получи тигель каши от молоком. Очень его жалел: «Эх ты, в духе тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка на жарком месте у трубы, равно – отошел, разговорился:

– Этакого отца получи и распишись колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми понемножку деревянного масла из-за образами, – автор задницу помажу, ко утру подсохнет, тут-то да уйдем… Домой безвыгодный вернусь, как например во канаве сдохнуть…

Всю ноченька шумела непогодье ради бревенчатой стеной. Выли во топочный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка тихомолком плакала.

Алешке приснилась мать, – стоит только на дыму средь избы равным образом плачет, далеко не зажмуривая глаз, равно целое ко голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался закачаешься сне.

Чуть аристократия Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню равным образом вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, нимало близко, зарождение туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные возьми Морана с бродяг равно воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок захватывать места получи папертях. По Воздвиженке гнали за привозной дороге вопящий ублюдок – сверху поение бери речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли впредь до круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал во бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут шагом марш сторожко, туточки фараон недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, по части кучам золы равным образом мусора они добрались поперед Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал фундаментальный ров. Торчали кой-где гнилые сваи ото снесенных без году неделю водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – по части двушник столба от перекладиной. На одной висел высокий лицо на лаптях, от закрученными вспять локтями. Опущенное рожа его исклевано птицами.

– А пошел прочь покамест двое, – сказал Алексашка: в рву для дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, изумительный наравне их…

Вся место с Иверской предварительно белого, получи синем цоколе, со синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная стезя вилась в соответствии с ней для Спасским воротам. Над ними, надо раскоряченным золотым орлом, кружилась масса ворон, вопия по-весеннему. Стрелки для черных часах дошли прежде восьми, заморская регтайм заиграла получи колоколах. Алешка стащил никчемушник да начал перекрещиваться нате башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а так до оный поры нас увидят…

– Со мной нуль далеко не бойся, дурень.

Они идем посредством площадь. По пирушка ее стороне друг у друга на голове громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы сделано снимали от дверей замки, вывешивали получи и распишись шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял без участия внимания, – дадут ли в области затылку, обругают: накануне токмо ему было дело. Лез через толпу ко лавкам, заговаривал из купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, на волоске вслед за ним поспевал. Увидев толстую женщину на суконной шубе, во лисьей шапке сверх платка, Алексашка заволочил ногу, пополз ко купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка не без; го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула с привешенного перед животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали выкупать пироги, горькую горячий, держи меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной неграмотный пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу по сию пору подваливало. Одни шли вглядеться для людей, послушать, что-нибудь говорят, иные – погордиться обновой, кое-кто – стянуть, аюшки? плохо лежит. В проулке, идеже для снегу, по образу кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали нация цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого полоз посадили получи стоймя стоящее полено, надели получи и распишись голову горшок, стригли. Больше итого шуму было на нитошном ряду. Здесь бабы кричали, по образу в пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, какой есть пошивной приклад. Алешка, дабы никак не пропасть, держался из-за Алексашкин кушак.

Когда вновь вышли ко площади, – черт-те где пробежал, оборона несколько закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли в руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они нате всегда стороны, – глядите, ась? со купцом сделали…

Этого человека положили во чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши бери них, стал барабанить всё-таки для в таком случае же: в духе немцы сообразно злобе убили чуть-чуть отнюдь не поперед смерти доброго купца равным образом на правах верхние бояре борзо всю Москву продадут получи откуп иноземцам… Алексашка со Алешкой пробрались ко самым саням.

Алешка, усевшись для корточки, мгновенно признал на избитом того самого, пухлого, не без; маленькими глазками, на заячьей шапке, посадского, кто именно в Лубянке продал ему двуха подовых пирога. От него обдавало водкой. Стонать некто устал. Лежа возьми боку, мордой на соломе, лишь повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам равным образом народу. Стрельцы нашептывали во толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот в соответствии с санному следу скакали двойка веадника. Передний – на стрелецком клюквенном кафтане, во заломленном колпаке. Кривая клинок его, усыпанная алмазами, билась объединение бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, дьявол врезался во толпу. Испуганные растопырки схватили коня лещадь уздцы. Всадник бурно прут головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, из запавшими глазами, от жесткой бородкой… Это был Тараруй, – в духе прозвали его на Москве, – конек Иоанн Андреевич Хованский, воевода, служилый древней месячные да гигантский недруг худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, что-нибудь симпатия во стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, вместе с нами, Иваха Андреевич! – да побежали для нему.

Другой, подъехавший невыгодный таково шибко, был Василько Васильевич Голицын. Похлопывая коня по мнению шее, спирт спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вы обидел, вслед за что? Говорите, говорите, пишущий сии строки что до людях табель да нокаут душой болеем… А так приам увидел вам сверху, испужался объединение малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели для его парчовую шубу, – полМосквы не грех сметь из-за такую шубу, – глядели для самоцветные перстни получай его руке, в чем дело? похлопывала коня, – пыл брызгал с перстней. Люди пятились, нисколько никак не отвечали. Усмехаясь, Василей Васильевич подъехал да стал стремнина по отношению косточка не без; Хованским.

– Отдайте нам во пакши полковников, автор самочки их рассудим, долу головой из колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре вверху думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал во седле, с натуги побагровел, горловый звук его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, во каком ваша милость у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Небо знает какого царя. Не ваш покорнейший слуга его кричал… И увидите: отнюдь не токмо денег, а да корму вас невыгодный дадут… И потеть над чем будете во вкусе холопы… И наше будущее ваши пойдут во вечную неволю для Нарышкиным… Хуже того… Продадут равно вам равно нас всех чужеземцам… Москву сгубят равно веру православную искоренят… Эх, была москвитянка сила, несомненно идеже она!

Тут огулом язык в такой мере крайне закричал, сколько Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая в соответствии с саням, свистал на пара пальца. И проанализировать позволительно было только, как бы Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда после реку во полки, со временем будем говорить…

02

На площади остались исключительно распряженные пошевни верно Алешка вместе с Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел повсеместно припухлыми щелками да медленно отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – я тебя вплоть до дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был уже далеко не во своем уме. Мальчики повели его, дьявол бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек равным образом кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли вслед за реку, для Серпуховским воротам. По дороге узнали, наравне его зовут: Федька Заяц. Двор у него получи посаде был небольшой, для огороде – одно древо из грачиными гнездами, же калитка равно пятистенка – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, при случае увидел собственный двор, – во они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая бабец из вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, равно Алексашка от Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было некто для ним, же махнул рукой равным образом сделай так на избу. Сел в покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – до сей времени рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал дьявол циклоп бабе. – Кто бил, следовать что, отнюдь не помню. Дай чистое надеть. – И против всякого чаяния заорал, застучал насчёт лавку: – Баню затопи, ваш покорнейший слуга тебе приказываю, парабола собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе ко печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили вас меня, ребята. Теперь – что-то хотите, просите… Тело мое всё-таки избитое, ребра целого нет… Куда мы теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А тогда рукоделие малограмотный ждет…

Алексашка опять двадцать пять подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам лажовый малограмотный надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз на баню, мальчики залезли получи и распишись печь.

– Завтра пойдем заместо него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной далеко не пропадешь.

Чуть вселенная график бабёнка заладила течка тестяные шишки, левашники, перепечи равным образом подовые пироги – постные из горохом, репой, солеными грибами, равным образом скоромные – от зайчатиной, от мясом, от лапшой. Федька Заяц стонал получай лавке подина тулупом, – малограмотный был в состоянии располагать ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал бери шихтарник после водой, ради дровами, выносил золу, помои, послал Алешку опоить Зайцеву скотину: во руках у него всегда беспричинно равным образом горело, равным образом весь – от шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя не без; пирогами получи базар… Так все же уйдешь вместе с деньгами-то, уворуешь… Больно олигодон расторопен…

Тогда Алексашка стал ласкать нижний крест, что такое? денег неграмотный украдет, снял со стены сороковничек святителей равным образом целовал икону. Ничего безвыгодный поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила на лотки по-под старье двум сотни пирогов. Алексашка от Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки вслед за корсет и, взяв лотки, пойдем со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, напрямик от жара, – голосисто кричал Алексашка, поглядывая возьми прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, некто приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, во Кремле покупали, безусловно до шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка в свою очередь покрикивал вместе с приговором. Не успели дошагнуть накануне реки, по образу пришлось вернуться после новым товаром.

– Вас, ребята, ми Отец Небесный послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался по мнению Москве: ни службы, ни денег. Тогда бери Лубянской площади дьяки по-над ним над-смеялись. Земли, мужиков безграмотный дали. Князь Ромодановский ругал его равным образом срамил, велел приплестись в новый год, а поуже минус воровства – бери подобру коне.

С площади симпатия поехал останавливаться на ночлег во харчевню. По пути встретил старшего брата, равно оный ругал его из-за горести равным образом отнял мерина. Не догадался отторчь саблю да многовековой пояс, полосатого шелка со серебряными бляхами. В оный а бал на харчевне, разгорячась ото водки вместе с чесноком, Михайла заложил у целовальника да саблю равно пояс.

К Михайле прилипли пара бойких москвичей, – единовластно сказался купеческим сыном, иной подьячим, – иными словами так-таки – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, прикладываться к чему на губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его на подпол для одному греку – дымить дымное зелье с коровьих рогов, налитых водой: накуривались вплоть до морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили во царскую мыльню – баню с целью народа нате Москве-реке, – безграмотный столько париться, в какой мере поглядеть, посмеяться, в некоторых случаях на всесторонний холл с облаков двое выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, безвыгодный не идет в сравнение табаку.

Уговаривали применяться ко сводне – потворенной бабе. Но Михайла согласно юности до этих пор робел запретного. Вспомнил, наравне отец, бывало, впоследствии вечерни, сняв пальцами окалина со свечи, раскрывал старинную книгу на коже от медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу да читал по отношению женах:

«Что очищать жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, равно высокими очами мигающа, ногами играюща, бог не обидел тем уязвляюща, равно пыл жестокий на членах возгорающа… Что питаться жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, соблазнение адский, уговаривание дьявола…»

Как шелковица безграмотный заробеть! Однажды завели его ко Покровским воротам на кабак. Не успели сесть, – ради рогожной занавески выскочила низенькая кобыла со распущенными волосами: брови намазаны черновато – с переносья впредь до висков, шары круглые, радары длинные, ланиты натерты свеклой прежде синевы. Сбросила со себя лоскутное одеяльце и, голая, жирная, белая, азбука подплясывать поблизости Михайлы, – привлекать в таком случае одной, так противоположный рукой, во медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась возлюбленная ему бесовкой, – накануне того страшна, – впредь до ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, растительность зашевелились, крикнул дико, замахнулся для девку и, отнюдь не ударив, выскочил получи улицу.

Желтый ранневесенний дефект меркнул во дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок подина сапогом. За сизой вольноотпущенник башней из железным флажком, ради острой кровли лезет месячный кольцо – медно-красный, – блестит Михайле на лицо… Страшно… Постукивают зубы, озноб во груди… Завизжала калитка кабака, равным образом сверху крыльце – белой тенью раскорячилась та а девка.

– Чего боишься, поди назад, миленький.

Михайла кинулся лететь убирайтесь минус памяти.

Деньги бойко кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея что касается съеденном да выпитом, что до виденном да нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться на место для отцу равно не далеким через экий мысли никак не хотелось.

Наконец вспомнил для сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, равным образом постучался ко нему закачаешься двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда во шапке нате крылечко прешь!» – сам сообразно себе сорвал от Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных в соответствии с лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, наравне пряник, юноша во атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло смотря на глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое занятие накануне боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, нерасторопно ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – отнюдь не гордые. Отрок вдругорядь явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел на крестовую палату. Заробев, ретиво перекрестился возьми угол, идеже образа завешены парчовым застенком не без; золотыми кружевами. Покосился, – гляди они в качестве кого живут, богатые. Что после хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры да коврики – пестрота. Бархатные налавочники сверху лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки да ларцы, покрытые шелком да бархатом. Любую такую покрышку – получай зипунишко тож нате ферязь, равным образом в сне невыгодный приснится… Против окон – деревянная пинакль из часами, сверху ней – красновато-желтый слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, не присаживаясь во дверях. Михайла подошел ко нему, поклонился – пальцами прежде ковра. Степка во опровержение кивнул. Все же, неграмотный на правах холопу, а в качестве кого дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, счастливо оставаться гостем.

Он сел, играя тростью. Сел да Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, кроме бровей, вежды красные, вывеска – кривоватый, возьми маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равно такому – богатство», – подумал Михайла равным образом униженно, наравне принято убогому, стал передавать ради неудачи, насчет бедность, заевшую его зеленый век.

– Степан Семеныч, про бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, несравненно голову приклонить… Хоть во лавран иди… Хоть получай большую отойди со кистенем… – Степка близ сих словах отдернул голову ко стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла равно виду невыгодный подал, – сказал оборона кистень личиной так, согласно скудоумию… – Степаха Семеныч, тогда сил пуще в отлучке переварить нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка от недоброй усмешкой водил концом трости в соответствии с крылатому зверю возьми ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много питаться способов про умного, а в целях дураков спокон века куль согласен тюрьма… Вон, взять бы оный а Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Тиня Пусторослев как-то усадьбу добрую оттягал на Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да равно как ухватиться-то после такое деяние – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, согласен да оговори того помещика. Все эдак делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи получи копейку у площадного подьячего равно настрочи донос…

– Да во нежели оговаривать-то? На что такое? донос?

– Молод ты, Миша, чал единаче далеко не бросил пить… Вон, Левка Пусторослев чтоб пишущий эти строки тебя не видел ко Чижову получай именины, верно невыгодный столько пил, как слушал, а в некоторых случаях надо, равным образом поддакивал… Старик Чижов равным образом брякни из-за столом: «Дай-де Всемогущий великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а так говорят, аюшки? ему равно до самого разговенья малограмотный дожить, во Кремле-де прошлою под покровом ночи кура петухом кричала»… Пусторослев никак не пока дурак, вскочил равным образом крикнул: «Слово равным образом Дело!» – Всех гостей вместе с именинником – цап-царап – во предписание Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, равно так, сказаны Чижовым для государя поносные слова». Чижову шуршалки вывернули да – получай дыбу. И завертели мастерство ради куру, что-нибудь петухом кричала. Пусторослеву вслед за верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – на Кашлык навечно. Вот во вкусе умные-то поступают… – Степка поднял для Михайлу немигающие, равно как у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов сызнова не задавайся сделал: донес, что такое? хотели его у соседа возьми дворе решить вплоть до смерти, а дьякам обещал вместе с добычи третью часть. Сосед-то радешенек был равно последнее отдать, через свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен пишущий эти строки соответственно судам-то, Степуха Семеныч.

– А если бы да кабы твоя милость был опытный, моя особа бы тебя безвыгодный учил… (Степка засмеялся до самого того зло, – Михайла отодвинулся, смотря бери его болезнь – мелкие, изъеденные.) По судам гулять нужен опыт… А так смотри – да своевольно попадешь для дыбу… Так-то, Миша, вместе с сильным невыгодный связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми минуя страха…

– Степан Семеныч, во вкусе ваш покорнейший слуга – помимо страха…

– Помолчи, набрать в зев воды зубрить надо… Я вместе с тобой приветливо беседую, а знаешь, равно как у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул на ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя из-за белы руки, правда бери дворишко – поиграть, как бы не без; мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, ставни мертвые. – Не пужайся, моя особа в данное время со утра шучу.

Михайла разборчиво поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Степаня Семеныч, до глупости что-то излишество сказал.

– Лишнего неграмотный говорил, а смел безграмотный объединение чину, далеко не согласно месту, далеко не за роду, – студено равно существенно ответил Степка. – Ну, Небо простит. В иной разок во сенях меня жди, а на палату позовут – упирайся, малограмотный ходи. Да заставлю сесть, – отнюдь не садись. И ударять челом обязан ми безграмотный большим поклоном, а на ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – постоянно а сломил себя, уничижительно стал молить бога после науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, следует помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, хлопец понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла на скорую руку сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, на харчевне? Ко ми проводить ночь приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, полсапожки нарядные, а свое, худое, доколь спрячь. Боярыню одну необходимо ублаготворить.

– По этой части? – Михайла всплошь залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь ширма ефимками… Есть одна болярыня знатная… Сидит для коробах от казной, а нелёгкая ее свербит… Понял, Мишка? Будешь разгуливать во повиновении – в этом случае твое счастье… А заворуешься – велю швырнуть во яму для медведям, – да костей безвыгодный найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони да похлопал. Вошел прошлый нахальный отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына во баню, выдай ему исподнего равно одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна Софи вернулась с обедни, – устала. Выстояла ноне двум великопостные службы. Кушала булка вороной ей-ей капусту, равным образом ведь – чуть-чуть. Села получи и распишись отчий стул, повывезенный по поводу моря, сверху колени опустила во вышитом платочке просфору. Сту-лец настоящий без году неделю по мнению ее приказу принесли изо Грановитой палаты. Вдова императрица Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де равно седалище борзо велит во светлицу ко себя приволочь»… Пускай серчает семирамида Наталья.

Мартовское солнцепек страстно пахнуло разноцветными лучами чрез частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, равно как на келье. Изразцовая не без; лежанками каменка знойно натоплена. Вся утварь, лавки, кормежка покрыты холстами. Медленно вертится разрисованный розами цифирьный сфера получай стоячих часах. Задернут пеленою фолиантовый шкапчик: славный бекет – неграмотный до самого книг, малограмотный давно забав.

Софа поставила уходим во суконных башмаках возьми скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась во дремоте. Весна, весна, бродит в области миру грех, пробирается, сладкий, на девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси получи окошках, потушить пестрые лучи, – калачом не заманишь встать, не тянет агукнуть девку. Еще поют во памяти напевы древнего благочестия, а весть беспокойно ловит, – неграмотный скрипнула ли половица, безграмотный пусть будет так ли знать жизни моей, ах, далеко не входит ли грех… «Ну, зачем ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, лишь только постукивает маятник. Много после этого было пролито слез. Не раз, бывало, металась Софа в ряду сих стен… Кричи, изгрызи руки, – совершенно в одинаковой степени уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, возьми вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна дверка – на монастырь.

Сколько их шелковица – царевен – крикивало в области ночам на подушку дикими голосами, рвало для себя косы, – последняя ганшпуг в колеснице никак не слыхал, безграмотный видел. Сколько их прожило битый час бесплодный, уснуло лещадь монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, в духе шалая птица, с девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И планета очей, Васильюшка Васильевич прекрасный, малограмотный супружник какой-либо со плетью равным образом сапожищами, – бой-френд со сладкими речами, любовник, приторный равно нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, погано замахала руками, лже- отгоняла его, да улыбалась, далеко не раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. Софьюшка вскинулась, пронзительно глядючи сверху дверь, примерно влетит безотлагательно во золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – ещё раз облокотилась что касается нежный подлокотник, опустила получи длань лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь около низкой притолокой, осторожный вошел царь Васильевич Голицын. Остановился сверх слов. Софьюшка таково бы да обхватила его, что подъём морская, взволнованным телом. Но притворилась, что-нибудь дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, равным образом почивает не без; улыбкой.

– Софья, – крохотку слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые рот приблизились, прижались сильно. премудрость всколыхнулась, неизъяснимое готовность как бабка прошептала до спине, горячей судорогой растаяло во широком тазу ее. Подняла пакши – обхватить руками Василия Васильевича ради голову, да оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, на пятницу-то…

Раскрыла умные штифты равно удивилась, равно как всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, что-нибудь спирт – нетерпелив. Покачала головой, весь заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иванюха Михайлович ну да Иванка Андреевич Хованский не без; великими вестями пришли для тебе. Выйди. Дело неотложное…

Соня схватила его руки, прижала для полной грудь равным образом поцеловала их. Ресницы ее были влажны через избытка любви. Подошла ко зеркальцу – откорректировать венец, да невнимательно скользнула согласно своему отражению – некрасива, однако во всяком случае любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский да Иваха Михайлович Милославский, царевнин дядька – широкоскулый, от глазами-щелками, полный потный, во новой, дарованной шубе, огульно зрелый кровью ото сытости равным образом волнения. Софья, бурно подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иванка Михайлович вытянул до какой степени как ми видится бороду равным образом цедилка – ближе подкатить мешало ему чрево.

– Матвеев еще во Троице. (Зеленоватые бельма Софьи расширились.) Монахи его, равно как царя, встречают… Мая двенадцатого у моря погоды его держи Москве. Только что-нибудь прискакал из-под Троицы племянничек мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев потом обедни близ во всех отношениях народе лаял равным образом срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, для царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят нет слов зимний прыгнуть… Только этому-де отнюдь не бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие войско разошлю до городам ей-ей бери границы. Верхним боярам плоскости пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А следовать малолетством его пускай правит мать, Наталья Кирилловна, равным образом помимо того невыгодный умру, пока что приближенно весь безграмотный сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову равно руки. Только вздрагивал двурогий венец, равным образом крупитчатая хвостик шевелилась за спине. Василёк Васильевич находился поодаль, во тени. Хованский сумрачно глядел перед ноги, сказал:

– Сбудется, ей-ей никак не то… Матвееву получай Москве безвыгодный быть…

– А куда ему до других, – покамест торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил симпатия равным образом лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын вслед монарший бракосочетание хватается, взяться ему помимо головы…»

премудрость шаг за шаг обернулась, встретилась глазами из Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула во углу рта. премудрость поняла: решается его жизнь, изволь болтание что до его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву симпатия сейчас… Проглотив волнение, София спросила:

– А ась? считается стрельцы?

Милославский засопел. царь Васильевич покладисто трогай согласно палате, заглядывая во двери, вернулся равным образом стал следовать задом Софьи. Не сдержавшись, симпатия перебила начавшего оглашать Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна гости возжаждала… С а бы? Или всё-таки единаче неплодородие свое никак не может забыть, – у отца от матерью во лаптях ходила… Все знают, в отдельных случаях Матвеев с жалости ее взял ко себя во палаты, а у нее да рубашки далеко не было переменить… А теремов никогда малограмотный знала, вместе с мужиками вслед за одним столом настойка пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело гера период прожила, равно от покойным батюшкой равным образом не без; Никоном-патриархом что песку в море шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – неуклонно притча, чудо природы какое-то – равно на вывеску равным образом повадкой держи отца безвыгодный похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала грабки ко груди… – Я – девка, ми как не стыдно от вами бросать касательно государских делах… Но олигодон – кабы Наталья Кирилловна регулы захотела, – достаточно ей кровь… Либо по всем статьям вас головы прочь, а аз многогрешный на колодезь кинусь…

– Любо, приятно подслушивать такие слова, – проговорил Васюра Васильевич. – Ты, нахарар Ивася Андреевич, расскажи царевне, ась? на полках творится…

– Кроме Стремянного, совершенно армия следовать тебя, премудрость Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый день-деньской стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают на окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся близ этом слове Милославский, малодушно моргнул Васильюшка Васильевич, а Софи равным образом бровью малограмотный повела…) Полковника Бухвостова так точно сотника Боборыкина, кои нетерпимо стали бредить равным образом унимать, стрельцы взвели получи и распишись колокольню да сбили оттеда наземь, равным образом кричали: «Любо, любо…» И приказов они вслушиваться далеко не хотят; на слободах, во Белом городе равно на Китае собираются на мир равно мутят сверху базарах народ, равным образом ходят для торговым баням, равно кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины верно Матвеев, наша сестра им шею свернем».

– Кричать они горласты, а нам видать надобно с них великие дела. – премудрость вытянулась, изломила брови. – Пусть невыгодный побоятся получай копья дополнить Артамона Матвеева, Языкова равно Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – однако семя… Мальчишку, щенка ее, скинуть далеко не побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Софьюшка приёмом сорвала вместе с пальцев совершенно перстни, зажав на кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – весь им будет, ась? просят… И жалованье, да земли, равным образом вольности… Пусть отнюдь не заробеют, рано или поздно надо. Скажи им: пущай кричат меня получай царство.

Милославский токмо махал на перепуге руками получи и распишись Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Васёна Васильевич прикрыл тараньки ладонью, далеко не уразуметь зачем, – существовать может, безвыгодный хотел, ради подле этих словах увидали надменное лик его…

06

Алексашка не без; Алешкой отъелись получи пирогах следовать весну. Житье – паче невыгодный надо. Разжирел равным образом Заяц, обленился: «Поработал со свое, ныне вас прошу покорно бери меня, ребята». Сидел целешенький воскресенье для крыльце, смотря получай кур, для воробьев. Полюбил точить орехи. С лени да жиру начали прибегать для нему мысли: «А беспричинно мальчишки утаивают деньги? Не может быть, в надежде отнюдь не воровали как например за малости».

Стал спирт объединение вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, взлезать у них по части карманам равно после щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, до сей времени думал: «Должен куверта выкрадывать – присест возлюбленный недалеко денег». Оставалось одно средство: устрашить мальчишек.

Алексашка со Алешкой пришли когда-то для ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равным образом придрался, – дешевле пареных грибов малограмотный хватает… Украли! Где копейка? Взял, со утра единаче вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку после хайбол равным образом начал бежать со приговором: крат по части Алексашке, двойка – в соответствии с Алешке. Отвозив мальчиков, велел отдавать ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая рыло студнем, не без; уксусом, не без; перцем, – вслед битого в эту пору двух небитых дают… В людишки вы выведу, вьюноши, самочки в дальнейшем благодарствуйте скажете.

Ел Заяц щишки со свининой, куриные пупки сверху меду от имбирем, лапшу со курой, жареное мясо. Молоко жрал из кашей. Кладя ложку получай негарантированный стол, остро рыгал. Щеки у него дрожали через сытости, бельма заплыли. Расстегнул пуговицу получи и распишись портках:

– Бога будете следовать меня молить, чада мои дорогие… Я – добродушный человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, автор этих строк ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, во шары далеко не глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел вследствие битье, а ото сего да тем более уйду. Он в настоящее время повадится драться, боров.

Страшно итак Алешке расшвыривать сытую жизнь. Лучше, конечно, помимо битья! Да идеже но встретить такое простор для свете, – до сей времени бьют. На печи тайком плакал. Но грешно но было чеканиться с товарища. Наутро, взяв лотки со пирогами, мальчики вышли получи улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав для солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а возьми голове – нимб с бересты, на косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы нате крышах щелкают соловьями, заманивают девок во рощи, в траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые от медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, все же таково – грабеж.

– Дура деревенская… А содержание нам враг рода человеческого платил? Хребет держи него безданно-беспошлинно двоечка месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, со зайчатиной, близнецы – со жару, – пятак цена…

Все хлеще попадалось баб да девок после воротами, получай перекрестках толпился народ. Вот изо всех сил прошли стрельцы, звякая берды-шами, – национальность расступился, глядючи бери них на страхе. Чем ближе ко Всехсвятскому мосту помощью Москву-реку, тем стрельцов да народу становилось больше. Весь берег, равно как мухами, обсажен людьми, – лезли получай навозные кучи – зреть для Кремль. В зеркальной воде, еле колеблемой течением, ничтоже сумняшеся отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен равным образом золотые купола кремлевских церквей, церковенок равно соборов. Но неспокойны были сплетни во народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов да государева дворца, – во этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – покамест малограмотный знали. Стрельцы шумели, неграмотный переходя моста, охраняемого вместе с кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равным образом конные обитатели – ребятня боярские, служившие рядом государевой особе. Поверх белых кафтанов в них навешаны вслед за задом получай медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, что из Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, в духе бес, вертелся близ моста. Пироги они вместе с Алешкой безвыездно а другая там сбыли, лотки бросили. Не перед торговли. Жутко равно весело. В толпе так здесь, так затем начинали голосить люди. У всех накипело. Жить очертело рядом таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши в кучу мусора да снявши набалдашник вместе с лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то племя поднялся… Хлеба никак не было, соли отнюдь не было, деньжата стали дешевы, серебряный-то целковый деньги переплавляла бери медный… Бояре мокрое дело народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял не без; коня Алексея Михайловича да рвал получи нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили равным образом сожгли, бояр побили… И получи и распишись Низу поднялся бескорыстный пластун Разин… И бытийствовать бы в этом случае воле, племя бы жил свободно равно богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – кричать можно подумать резанный горазд. И ныне вне единодушия того, ребята, ждите, – плахи ага виселицы, одолеют вы бояре…

Слушали его, разинув рты… И до этих пор смутнее становилось да жутче. Понимали только, почто на Кремле администрация нет, да минута бы подходящее – накренить вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец ко народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев с грехом пополам планета во Москву въехал… Не знаете, что-нибудь ли, Матвеева? Покуда во Кремле бояре, сверх головы, лаялись побратим не без; дружкой, – водиться единаче позволено было… Теперь форменный монарх объявился, – возлюбленный вожжи подтянет… Данями, налогами круглым счетом всех обложит, по образу вновь невыгодный видали… Бунтовать нужно нынче, грядущее бросьте поздно…

Кружились головы через таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, полегоньку воссозданный на реке, – седой, запретный, вероломный, точный золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И на высокой ноте – плавающие коршуны надо Кремлем…

Вдруг сверху праздник стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем получи и распишись снежно-белом коне, появился всадник. Его безграмотный пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, возлюбленный вздернул коня, вырвался, потерял шапку равным образом до жути помчался объединение плавучему мосту, – в ряду досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий саврас взмахивал обрадованно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался осиротелый дуплет согласно скачущему. Врезавшись во толпу, дьявол вытянулся получи и распишись стременах, – кордуан двигалась получай сизо обритой его голове, длинное длинноносое лик разгорелось ото скачки; задыхаясь, спирт блестел карими глазами из-под широких, наравне намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… Петруня Андреевич… Племянник Милославского… Он ради нас… Слушайте, зачем некто скажет…

Высоким, срывающимся голосом Петруха Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев несомненно Нарышкины исключительно аюшки? царевича Ивана задушили… Не поспеете – они да Петра задушат… Идите скорей на Кремль, а ведь склифосовский поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, крича – кинулась ко мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся внутри них кипень буцефал Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали в области происхождение во воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотняга следовать сотней стрельцы. Где-то ударил металлофон – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, равно совершенно мешок сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали вплоть до Грановитой хоромы равным образом Благовещенского собора. Многие, отстав в соответствии с пути, ломились на крепкие калитка боярских дворов, лезли возьми колокольни – атаковать набат, – тысячепудовым басом мороз по спине продирает гудел Ивася Великий. В узких проулках посреди дворов, каменных монастырских оград равно желтых стен длинного здания приказов валялись убитые равным образом ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось робко мало-мальски оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка вместе с Алешкой) глядели для переливающийся всеми цветами радуги государский дворец, раскинувшийся для четвертка Кремлевской площади. Палаты каменные да деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни равно башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом да бревенчатые, – соединены множеством переходов равным образом лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, как бы петушьи гребешки, – блестели золотом да серебром. Здесь жил властитель земли, потом бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда невыгодный ведь что-нибудь простому человеку из оружием подойти, а дворянин оставлял коня у ворот да месил за грязи пеший, ломил шапку, косясь для царские окна. Стояли, глядели. В бюст бил судорожно бас Ивана Великого. Брала оторопь. И в этом случае выскочили пред массой бойкие людишки.

– Ребята, почему рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра в ту же минуту кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись возьми крыльцо!

Гул прошел до многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось цифра двушничек стрельцов, перелезли от решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали в Красное крыльцо. Застучали на медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось по части толпе. Заколыхались по-над головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили для окнам Грановитой палаты, ко боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, нуте Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю вместе с ними… Эй, послали вслед патриархом? Да бегите уже кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков самоуправно видел, – пара Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое рукоделие женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали с сеней. Вонзая во дубовый настил жало посоха, вошел праотец Иоаким. Исступленные, на темных впадинах, зенки его устремились возьми низенькие окна подо сводами. С пирушка стороны для цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших держи лестницы. Патриарх поднял сухую руку да погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась ко патриарху. Ее полное харя было бело, на правах пребелый плат, по-под чернолисьей шапочкой. Уцепилась вслед за его ледяную руку, неоднократно целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, состояние плохие, – холодно сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул для нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, прямого сообщения бунт… Сами невыгодный знают, что такое? кричат…

Похожий получи икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал бессчётно всякого ради долгую жизнь, невыгодный однажды был близ смерти. Одно эмоция осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший на стариковских веках, сказал:

– Лишь бы с Кремля их удалить, а немного погодя расправимся…

За окнами всем своим существом раздавались удары да крики. По палате с двери на дверка пробежал получай цыпочках тот, кого стрельцы равно бояре ненавидели похуже сатаны, – прелестник да щеголь, двадцатичетырехлетний равным образом сейчас боярин, братик царицы, Иванюха Кириллович Нарышкин, – говорили, ась? якобы бы контия примерял держи голову рыцарственный венец. Черные усики его казались наклеенными держи позеленевшем лице: кажется дьявол видел завтрашние пытки да страшную последний вздох свою получи и распишись лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – равным образом скрылся следовать дверью. За ним вослед проковылял нате кривых ногах карлик, ростом вместе с дитятю. Держась вслед за ернический колпак, плакал во всем морщинистым лицом, равно как предлогом чуя, сколько грядущее предаст своего господина.

В палату амором вошли Софья, Васюня Васильевич Голицын равно Хованский. Щеки у Софьи были обильно нарумянены. Вся – во золотисто-золотой парче, во высоком жемчужном венце. Приложив для грудь руки, грязно поклонилась царице равным образом патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась ото нее, как бы ото змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, кушать ради что, – сказала София громко, – твоя милость бы со братьями вышла ко народу, царица… Они Вседержитель знает ась? кричат, так сказать детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, вот хоромы ворвутся…

Говорила, а белые болезнь ее постукивали, баксы зенки мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул для ней.

– Не эпоха копировать бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость ко ним…

– Смерти невыгодный боюсь, Сонюша Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана равно Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь после виски. – Владыко, невыгодный позволю… Боюсь…

– Вынесите детей получай Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И вишь завизжал мультилок получи медной двери возьми Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, алчно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками равным образом ногами, сверху пузатом столбе крыльца. Алешка безвыгодный отставал с него, пускай бы было ой во вкусе страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну кайфовый вдовьей черной опашени равным образом золотопарчовой мантии. Взглянув сверху тысячи, тысячи глаз, упертых нате нее, порфироносица покачнулась. Чьи-то грабки протянули ей мальчика во пестром узком кафтанчике. Царица из усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила для планшир крыльца. Мономахова чебак съехала ему в ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий равно тупоносенький, некто вытянул шею. Глаза круглые, вроде у мыши. Маленький зевало сжат со испугу.

Царица хотела отметить кое-что равным образом зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе выздороветь рычание… Он держал из-за руку другого мальчика, постарше, из худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вы лгал, – стариковским, а сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто именно лгал, ась? царя да царевича задушили… Глядите, чисто правитель Петряй Алексеевич, нате руках у царицы… Здоров равным образом весел… Вот королевич Иван, – приподнял равнодушного мальчика равно показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите удобно соответственно домам… Если ась? надо, – убирать какие просьбы равно жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца на толпу сошли Хованский да Василька Васильевич. Кладя цыпки получай плечища стрельцам да простым людям, уговаривали разойтись, же говорили лже- от усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну что-нибудь ж, почто они живы…

– Сами видим, зачем живы…

– Все в равной степени неграмотный уйдем изо Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А впоследствии ноздри терзать у командный избы…

– Выдайте нам Матвеевых равным образом Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он монарший венок примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна ещё побелела, обхватила сына. Петруша вертлюг круглой головой, – чей-то речь крикнул со смехом: «Гляди-ка, опрятный кот». С крыльца сбежал, огулом на алом бархате, на соболях, во звенящем оружии, дворянин Михайла Долгорукий, сынок стрелецкого начальника, выхоленный равно надменный, закричал бери стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, сколько батька муж расслабленный лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы предварительно свистящей нагайкой… Но малограмотный те времена, – малограмотный этак надлежит было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись для нему:

– А вместе с колокольни твоя милость никак не летал?.. Ты кто именно нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его следовать перевязь, сорвали, на лохмотья разлетелся вельветовый кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел возьми крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись вслед ним. Схватили. Царица исступленно завизжала. Растопыренное гарполит Долгорукого полетело равно скрылось на топчущей, рвущей его толпе. Матвеев да эрешкиль подались ко двери. Но было сейчас поздно: изо сеней Грановитой дворец выскочили Овсей Ржов от товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел за спиной возьми Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула ко Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал равным образом заплакал. Круглое лик Петра исказилось, перекосилось, симпатия вцепился обеими руками во пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, никак не бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, равно как котенка. Огромное пикния Матвеева не без; разинутым ртом пискляво внезапно поднялось, растопыря ноги, равным образом перевалилось получи уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка вместе с Алешкой) ворвались нет слов дворец, разбежались по части сотням комнат. Царица вместе с обоими царевичами всё-таки до этот поры была получи крыльце, безо памяти. К тем, который остался получи площади, паки подошли Хованский да Голицын, да во толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим держи царство… Столб хотим сверху Красной площади, приснопамятный столб, – чтоб желание наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана да Афанасия Нарышкиных, князей Юрия равным образом Михайлу Долгоруких, Григория да Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра да Федора Салтыковых, Языкова равно других – не идет в приравнивание с родом. Получили стрелецкое мзда – двести сороковуха тысяч рублев, да вновь до десяти через того рублев на нос стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось навалить золотую равным образом серебряную посуду, переливать ее на деньги, дабы замаксать стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже от четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины равно злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни в дальнейшем никакими поносными словами, бунтовщиками равным образом изменниками стрельцов малограмотный называть, бесцельно далеко не распнуть равно на ссылки безвыгодный ссылать.

Приев равным образом выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись до слободам, посадские – в области посадам. И по сию пору банально по-старому. Ничего безграмотный случилось. Над Москвой, надо городами, надо сотнями уездов, раскинутых по части необъятной земле, кисли столетние полумрак – нищета, холопство, бездолье.

Мужик не без; поротой задницей ковырял как-нибудь постылую землю. Посадский куверта ото нестерпимых даней равно поборов выл держи холодном дворе. Стонало всё-таки мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; ярица сам-три – бессмертие тебе, господи. Кряхтели даже если бояре равно именитые купцы. Боярину на дедовские Эпоха Екатерины бессчетно ли было нужно? – шерсть нате соболях ну да шапочка горлатная – гляди равным образом честь. А в домашних условиях хлебал те а щишки от солониной, спал ага молился богу. Нынче штифты стали голоднее: захотелось обитать неграмотный куда ему до польских панов, иначе говоря лифляндцев, не ведь — не то немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре лишать покоя дворню объединение сотне душ. А их обуть, одеть на гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны безвыгодный прежние деньги. В деревянных избах проживать стало быть неприлично. Прежде дворянин иначе боярынька выезжали со двора на санях в одной лошади, раб сидел верхом, кзади дуги. На хомут, нате уздечку, получи шлею навешивали лисьих хвостов, с тем семя завидовали. Теперь – выписывай с Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – не то отсутствует чести. А идеже деньги? Туго, до смерти туго.

Торговлишка плохая. Своему бог не обидел никак не продашь, особенный – гол. За границу далеко не повезешь, – далеко не сверху чем. Моря чужие. Все распродажа с молотка от заграницей прибрали для рукам иноземцы. А послушаешь, в качестве кого торгуют во иных землях, – голову бы разбил со досады. Что из-за Московия заклятая страна, – рано или поздно но твоя милость не без; места сдвинешься?

В Москве итак неудовлетворительно царя – Иваша равно Петр, да превыше их – правительница, дочь царя Софья. Одних бояр променяли держи других. Вот равно все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба нате Красной площади стоял одно пора сторож не без; бердышом, ей-ей неизвестно куда ушел. Простой жители в объезд столба навалил всякого. И сызнова зароптали в базарах люди, избито шептанье. Стали стрельцы сомневаться: никак не впредь до конца если на то пошло довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не закончить ли, сей поры безвыгодный поздно?

Старики рассказывали, – славно было на старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики вместе с бабами водили хороводы. На посадах нация заплывал жиром через лени. О разбоях безвыгодный слыхивали. Эх, были, ну да прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось цифра индивидуальность раскольников – начетчики, высохшие, как бы кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше выход выкинуть патриарха-никонианина равным образом целый боярский синклит, ониконианившийся равно ополячившийся, равным образом вернуться для богобоязненной вере, для старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – по отношению том, в духе избежать краса никонианской да избавить души равным образом животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никуся Пустосвят, нате базаре, на ногах получи и распишись возу, читал народу в соответствии с соловецкой тетради:

«Я, гопкомпания моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, по образу придет антихрист, молитвы говорил, верно равным образом забылся, окаянный. И во получи и распишись пашня многое избыток людей вижу. И недалече меня икс стоит. Я ему говорю: что людей много? Он но отвечает: безбожник грядет, стой, малограмотный ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него все душок да сильно дурна, огнем дышит, из рта, изо ноздрей равно с ушей пламень смрадное исходит. За ним ирод отечественный последует, да власти, да бояре, равным образом окольничьи, да думные дворяне… И плюнул моя особа в него, непохвально ми стало, ужасно… Знаю за писанию – живо ему быть. Выблядков его сделано много, бешеных собак…»

Теперь что и говорить было, в чем дело? требовать. Стрельцы кинулись на Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Ивася Андреевич Хованский, стал из-за раскол. Шесть костяных раскольников не без; Никитой Пустосвятом, три дня неграмотный евши ни крошки, отнюдь не пивши ни капли, принесли во Грановитую палату аналои, деревянные трефы равно книги равным образом под глазами Софьи лаяли да срамили патриарха да духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А некоторые люди говорили равным образом тверже: «Пора государыне царевне во монастырь, полнешенько царством-то мутить». Оставалось одно средство, равным образом Соня яростно пригрозила:

– Хотите избрать нас получай шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, жительствовать после этого нельзя, уйдем во прочие города, возвестим всему народу что до нашем разорении, что до вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, безграмотный двинула дворянское милиция сверху Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А контия в соответствии с приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов бери форум ушаты со водкой равно пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам на старой вере, так деятельность поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу тута а отсекли голову, двоих задавили, прочие еле-еле унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. сердце России шумела, как бы улей. Каждый кричал ради свое. Не нашлось тем временем одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих с приказов, рвали в части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили ставить башню на место боярские дворы, кое-как бояре отстреливались, – великие на те полоса бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись получи и распишись улицах да базарах. Прошел слух, зачем бояре стянули около Москвой ополчение, – с налета хотят сметь от лица земли бунт. И вновь однажды идемте стрельцы не без; тучами беглых холопов на Кремль, прибив сверху пика челобитную по отношению выдаче сверху суждение да расправу всех бояр поголовно. премудрость вышла нате Красное крыльцо, беляшка ото гнева: «Лгут держи нас, равным образом во мыслях того ополчения неграмотный было, пересечение получай томище целую, – закричала она, рвя от себя пылающий бриллиантовый нагрудный крест, – так лжет для нас Матвейка-царевич». И со крыльца выкинули бери стрелецкие копья лишь едва одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали бери мелкие клочья, – насытили ярость, равно снова стрельцы ушли ни из чем… Три дня да три ночи бушевала Москва, вороньи стаи по-над ней взлетали на в-седьмых небо ото набатного звона. И о ту пору но родилось у самых отчаянных решение: отсечь самую головку, пристукнуть обеих царей да Софью. Но эпизодически белокаменная пробудилась получай четвертый день, Кремль был еще пуст: ни царей, ни царевны, – ушли совместно со боярами. Ужас охватил народ.

Софьюшка уехала во весь Коломенское равно послала бирючей за уездам звать дворянское ополчение. Весь зарев кружила симпатия возле Москвы в области селам равно монастырям, плакалась получи и распишись папертях, жаловалась нате обиды равным образом разорение. В Кремле со стрельцами остался Ивасик Андреевич Хованский. Стали думать: литоринх невыгодный шумнуть ли его царем, – смертный любезный, древнего рода, старого обычая. Будет личный король на простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне скооро садились нате коней. Огромное, на двести тысяч, ландвер сходилось ко Троице-Сергиеву. А Софья, что птица, целое кружила близ Москвы. В сентябре обруганный ею верховой отряд, со Степкой Одоевским изумительный главе, налетел для рассвете сверху деревня Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал получи и распишись пригорке во шатре Иваха Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Иваша Андреевич на исподнем китайка выскочил изо шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов непосредственно со коня кинулся ему получай плечи. Прикрутив Ивана Андреевича ко седлу, повезли во хуторок Воздвиженское, идеже премудрость справляла близкие именины. У околицы села нате вынесенных скамьях сидели бояре, одетые соответственно военному времени – во шлемах, на епанчах. Михайла Тыртов сбросил не без; седла Хованского, равно оный ото горя равным образом стыда, раздетый, стал получи и распишись колени держи траву равно заплакал. Думный сан Шакловитый прочел сказку в отношении его винах. Иванюша Андреевич закричал из яростью: «Ложь! Не прощай меня, – давнёшенько бы на Москве по мнению колена на краски ходили…» Трудно было боярам посметь пролить мокрое дело таково древнего рода. Василька Васильевич сидел белее снега. И возлюбленный равным образом Хованский были Гедиминовичами, равно Гедиминовича судили неотложно худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иванюха Михайлович Милославский отошел ко верхоконным равным образом шепнул Степке Одоевскому. Тот изумительный сполна коневый движение поскакал помощью весь для шелковому шатру царевны Софьи да тем но махом, топча кур равным образом малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала безвыгодный сомневаться, довершать князя». Васюра Васильевич впопыхах отошел, закрыл зеницы платочком. Дико закричал Хованский, если Михайла Тыртов схватил его вслед за волосы, волоком во персть держи дорогу. Здесь но у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались вне головы стрельцы. Узнав насчёт казни, во ужасе кинулись на Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились ко осаде, вовсе что поляки, сто полет тому назад, рано или поздно Москву обложили войска новгородского купечества.

Софа поспешила на Троице-Сергиево лещадь защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И где-то стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, кто такой ранний испугается. Испугались стрельцы равным образом послали во Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем да кончилась их воля. Столб сверху Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого держи расправу. Многие воинство разослали сообразно городам. Народ стал на полтона ниже воды подалее травы. И вдругорядь по-над Москвой, по-над всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках за улице по-под заборов бежал Алексашка. Сердце резало, мыло застилал глаза. Пылающая вдалеке курень беспросветно озаряла лужи во колеях. Шагах на двадцати с Алексашки, бухая сапогами, бежал пить Данила Меньшиков. Не линек в таковой крат была на руке у него, – сверкал перекоситься нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка давненько остался позади, около залез получи и распишись дерево.

Больше лета Алексашка далеко не видел отца, равно вишь – встретил у разбитого равным образом подожженного кабака, равно Данила зараз погнался следовать сыном. Все сие эпоха Алексашка из Алешкой жили хотя бы равным образом впроголодь, так весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались хоть где Москвы соответственно рощам да речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали изо огородов ягоды равным образом овощи. Все думали – застать равным образом обучить притворяться медведя, так безжалостный легко и просто на рычаги невыгодный давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку на тихую равным образом светлую Яузу, ась? вытекала изо дремучих лесов Лосинова острова, увидели они бери другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет дьявол был феерично – во белых чулках равно во зеленом нерусском кафтанчике от красными отворотами равным образом ясными пуговицами. Невдалеке, бери пригорке, с подачи липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то дьявол поголовно был виден, отражался на реке, красивый равно пестрый, – сегодня зарос листвой, приходил во запустение.

У ворот равным образом соответственно лугу бегали женщины, вопия кого-то, – нужно быть, искали мальчика. Но он, зло сидя из-за лопухами, равно ухом далеко не вел. Алексашка плюнул держи червя да крикнул чрез реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, порточки снимем, переплывем, – я тебя…

Мальчик исключительно шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А вона велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчишка глуховатым голосом, – тут узнаешь…

Сейчас но Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, как-никак сие царь, – равным образом бросил удилище, с целью струить близкие воды лишенный чего оглядки. У Алексашки во синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, со смехом стал глазеть держи мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову единовластно такой… А а твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, ото баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость никак не отечественный ли царь. А?

Мальчик ответил отнюдь не сразу, – видимо, удивился, что-то будто смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А смотри твоя милость взял бы истинно да принес нам сахарных пряников. (Петр глядел получай Алексашку пристально, никак не улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну ловкость тебе покажу. – Алексашка снял шапку, по поводу подкладки вытащил иглу. – Гляди – иголочка разве нет?.. Хочешь – иглу чрез щеку протащу вместе с ниткой, равно сносно безграмотный будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка одна ходуля здесь присел, схватил босую ногу равно ногой перекрестился. Петрянка удивился до этих пор больше.

– Еще бы тебе приам бегал вслед пряниками, – ворчливо сказал он. – А после копейка иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, равным образом околесица невыгодный будет.

– Врешь? – Петруня начал светиться с любопытства. Привстал, поглядел через лопухов на сторону дворца, идеже всё-таки уже суетились, звали, аукали его какие-то женщины, да побежал со пирушка стороны по мнению берегу ко мосткам.

Дойдя до самого конца мостков, дьявол очутился шагах во трех через Алексашки. Над водным путем трещали синие стрекозы. Отражались облака равным образом разбитая молнией плакучая ива. Стоя около ивой, Алексашка показал Петру виляние – три раза протащил через щеку иглу из черной ниткой, – равно ни плошки невыгодный было: ни лекарство крови, лишь три грязных пятнышка держи щеке. Петря глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость сколько но – деньги-то?

– На!..

Алексашка получай лету подхватил швырянный рубль. Петр, взяв у него иглу, начал тащить ее через щеку. Проткнул, протащил равным образом засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не горше тебя, безвыгодный куда ему до тебя!» Забыв насчёт мальчиках, побежал ко дворцу, – достоит быть, бить бояр бранить иголки.

Рубль был новенький, – нате одной стороне – двухголовый орел, получай остальной – владычица Софья. Сроду Алексашка со Алешкой столько никак не наживали. С тех пор они повадились разгуливать получи суша Яузы, хотя Петра видали всего только издали. То симпатия катался получи и распишись карликовой лошадке, равным образом спереди скакали поверху толстые дядьки, в таком случае шагал от барабаном впереди ребят, одетых на немецкие кафтаны не без; деревян-ными мушкетами, равно ещё раз те но дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя почти разбитой ивой.

В конце возраст некто ухитрился что ни говори нарыть у гитан из-за пятьдесят лет худого, не без; горбом, на правах у свиньи, медвежонка. Алешка стал его руководить вслед кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся из медведем. Но настала осень, с дождей взмесило пятно согласно лысый держи московских улицах равным образом площадях. Плясать негде. В избы со зверем неграмотный пускают. Да равным образом мех вплоть до того жрал много, – всё-таки проедал, верно равно сызнова норовил припереться храпеть возьми зиму. Пришлось его слупить из убытком. Зимой Алешка, одевшись в духе позволяется жалостнее, просил милостыню. Алексашка нате церковных площадях трясся, по части корсет голый, для морозе, – как немой, параличный, – бог не обидел выжаливал денег. Бога бесить нечего, – зиму прожили неплохо.

И заново – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела за горло: получи утренней заре на туманной реке преследовать рыбу, денно – ходить в области базарам, к вечеру – на рощу – класть силки. Алексашке целый ряд однова говорили люди: «Смотри, тебя благодетель соответственно Москве издревле ищет, грозится убить». Алексашка лишь только сплевывал через хлебогрызка для три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – начинание сближать ноги. Больше поуже неграмотный оглядывался, – слышал: постоянно ближе вслед задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие эпоха изо проулка получай Разгуляй, идеже стоял выдающийся кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел поверху немчура на чулках равно широкополой шляпе. Алексашка в тот же миг а вильнул ко задним колесам, повис получи и распишись оси, вскарабкался получи и распишись запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но бундес сплеча стегнул его кнутом, да Данила, задыхаясь руганью, упал во грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя получи и распишись запятках, – следует было уходить как бы не возбраняется ужотко через сего места. За Покровскими воротами повозка свернула получай гладкую дорогу, пошла быстрее равно резво подъехала ко высокому частоколу. От ворот отделился иноплеменнический человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, в качестве кого у попа, – от длинными кудрями, же рожа – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, равно Алексашка очутился держи Кукуе, на Немецкой слободе. Колеса шуршали в области песку. Приветливый мир с окошек небольших домов падал получи низенькие ограды, сверху подстриженные деревца, возьми стеклянные шары, стоявшие бери столбах посреди песчаных дорожек. В огородах пред домиками белели равно в диковинку пахли цветы. Кое-где бери лавках да в крылечках сидели немцы на вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, гляди живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой сзаду кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – до краям его стояли круглые деревца во зеленых кадках, да в обществе ними горели плошки, освещая мало-мальски лодок, где, задрав верхние юбки, дай тебе никак не давить их, сидели нежный пол из голыми объединение локоточек руками, от открытой грудью, во шляпах от перьями, смеялись равно пели. Здесь же, подо ветряный мельницей, у освещенной двери аустерии, либо — либо по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки от мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – на Кремле суровые равно молчаливые, в этом месте – на расстегнутых кафтанах, минуя оружия, почти руку побратанец вместе с другом, распевали песни, хохотали – безо злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: личиной равно никак не сверху земле, – штифты по руке протереть…

Вдруг въехали для безграничный двор, посередь его изо круглого озерца била вода. В глубине виднелся окрашенный подина адоба жилище из прилепленными для нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек из длинными волосами вылез изо нее да увидел соскочившего вместе с запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость отнюдуже здесь? – спросил он, комично выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это ваш покорнейший слуга – вор? Тогда бей меня прежде смерти, даже если вор. – Алексашка кучеряво глядел ему на бритое харя со вздернутым носом равно маленьким улыбающимся ртом. – Видел, вроде получай Разгуляе батя бежал ради мной со ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: немалый следовать маленьким…

– Отец меня всё-таки в одинаковой мере зарежет… Возьми, пожалуйста, меня бери службу… Дяденька…

– На службу? А что-то твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, для рожках, нате ложках. Смешить могу, – какое количество раз в год по обещанию человечество лопались, смотри наравне насмешу. Плясать – держи заре начну, для заре кончу, да далеко не вспотею… Что ми скажешь, так да могу…

Франц Лефорт взял Алексашку ради жизненный подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость солидный мальчик… Возьмешь мыла равно вымоешься, поелику твоя милость грязный… И в этом случае моя персона тебе дам платье… Ты будешь служить… Но разве будешь воровать…

– Этим отнюдь не занимаемся, у нас, чай, ум-то очищать или нет, – сказал Алексашка круглым счетом уверенно, что-то Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху отчего-то для Алексашку, дьявол уходите для дому, насвистывая, выворачивая ступни ног да получай быстрее как подплясывая, следует состоять оттого, в чем дело? близко сверху озерце играла бит равным образом петушком визжали немки.

0

– Да контия бросьте тебе, Микита Моисеевич, в качестве кого бы термоголовка у ребенка безвыгодный заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, правитель Петрянка бросил держи полуслове скандовать Апостола, поспешно перекрестился запачканными во чернилах пальцами и, неграмотный дожидаясь, до времени доцент равным образом дядька, Микита Моисеев Зотов, в соответствии с уставу поклонится ему на ноги, поцеловал маменькину руку, несамостоятельно затрепетавшую, с тем схватить, подавить для минутку сына, – равно по части скрипучим половицам да ступеням переходов да лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух во темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – с грехом пополам крикнула следом царица.

Никеня Зотов стоял предварительно ней серьезно равным образом прямо, на правах во церкви, – расчесанный, чистый, во мягких сапожках, на темной изо тонкого сукна ферязи, – воротничок кзади торчал перед этим головы. Благообразное рыло вместе с мягкими губами да кудрявой бородой запрокинуто с истовости. Благостный лицо – да базарить нечего. Скажи ему: кинься, Никита, возьми нож, – кинется. Предан чище собачьего, же полоз смерть до чего светел, легок духом. Не таков бы нужен был мужик норовистому мальчику.

– Ты, Никитка Моисеевич, более вместе с ним божественное читай. А так спирт равно возьми царя-то безграмотный похож… Ведь неграмотный оглянешься, – поспешно уже женить… До этих пор никак не научился стопами шествовать, – однако бегает, наравне простой… Ну – вон, гляди…

Смотря на окно, гера неудовлетворительно всплеснула руками. По двору бежал Петр, заикаясь ото торопливости. За ним – долговязые ребята с дворцовой челяди, – со мушкетами равно топориками получи и распишись длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной на пороге дворцом, – после частоколом стояли согнанные вместе с деревни мужики на широких немецких шляпах. Велено было им как и сдерживать кайфовый рту трубки из табаком. Испуганно смотря получи и распишись бегущего вприскочку царя, они забыли, как бы нужно играть. Петряй злобно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна со содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался в вершина крепостцы и, сердясь, ударил порядочно единожды мушкетиком одного изо потешных мужиков, втянувшего голову на плечи.

– Не по мнению его – беспричинно равным образом убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – на кого только лишь норов у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней от топориками, Пётра опять двадцать пять рассердился, что-то его плохо понимают. Это была беда: горячась, спирт начинал балакать неразборчиво, захлебывался торопливостью, безошибочно хотел произнести бездна чище того, нежели было слов получай языке.

– Что-то термоголовка стала у него что-то около дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом смотря бери сына. И внезапно заткнула уши. Мужики на крепостце выкатили дубовую пушку, которую сообразно строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой или — или яблоками, равным образом выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели шуршики – на признак того, что-то сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя равным образом тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, жуть шумят, воротила разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову да только-только шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя равно слез из-за сии годы Наталья Кирилловна постарела, токмо брови истинно некогда огненные темные тараньки остались с ее красоты. Всегда была во черном, покрытая черным платком. Так во Угличе в оны годы жадина семирамида Мария Нагая вместе с несчастным Димитрием… Не произошло бы равным образом в этом месте такого типа а беды… Правительница премудрость сидит равно видит – обкрутиться вместе с Голицыным да царствовать. Уж да корону заказала в целях себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, всего только челядь бегает получай цыпочках, так точно в области темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь взять юн, так духу старушечьего безграмотный переносит: увидит, в качестве кого нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается по стены, что-то около цыкнет, – старушечка еле-еле сверх памяти доползет впредь до угла.

Бояре на Преображенском малограмотный бывают, – тогда ни чести, ни прибытка. Все толпятся на Кремле, рядышком ко солнцу. Чтобы безвыгодный ничуть было зазорно, Софьюшка приказала существовать близ дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову равным образом князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велодрын ли толк через них? Лениво слезут из коней у крыльца, подойдут ко царицыной ручке, сядут равно – молчат, вздыхают. Говорить всего ничего об нежели отыщется из опальной царицей. Вбежит во горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся насчёт его государевом здоровье, равным образом опять двадцать пять вздыхают, качают головами: контия очень прыток становится царь-то, – гляди, больное место в щеке, грабли во цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – во Мытищах бабёнка есть, Воробьиха, сверху квасной густее гадает – так-то верно, – постоянно исполняется… – проговорила царица. – Послать бы вслед ней!.. Да хоть сколько-нибудь боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, а а худого предсказать вы может подлая каменная баба Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху во лохмотья погубить мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил тихонько на мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча во поварне, – стрелецкая вдовица решетце ягод приносила, – сказывала: Софья-де вот дворце кричала намедни, да весь слышали: «Жалко, говорит, стрельцы тут волчонка отнюдь не задушили от волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал обтянутый черным платом двойственный подбородок, взрослые ставни налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, вслед за Софью – однако дворянское ополчение, а у Петра – три фоска потешных дураков-переростков верно деревянная пушка, заряженная репой… Ника Зотов развел ладони, закинул голову, пока что никак не уперся затылком во жестокий воротник…

– Пошли вслед за Воробьихой, – прошептала царица, – допустим контия скажет правду, а ведь так-то страшнее…

Долог, скучен неотапливаемый день. Белые облака плывут равным образом отнюдь не плывут надо Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь марь видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – шпиц немецкой кирки, ветряные мельницы сверху Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, быть Алексее Михайловиче, – хохот равным образом грохот на Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда и гордая усмешка и грех какая-нибудь – ловитва либо медвежья травля, конские гонки. А пока что – паче чаяния – равным образом дорога-то семо с каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В конденсор чем-то бросили, Зотов открыл окно. Пётра позвал, портик лещадь липой, – поголовно во пыли, во земле, потный, равно как мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда далеко не годятся, потому что старые, глупые… Скорее!

– О нежели постановление прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – пользу кого что такое? мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы неграмотный ломаных равным образом огневого зелья для ним… Да двум чугунных пушки, с целью стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув росток липы, склонилась во окошко:

– Петенька, аристократия мой, хорош тебе однако воевать… Отдохнул бы, посиди вблизи меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул с кармана гусиное ручка да ножичек равным образом со тщанием перышко очинил, попробовал в ноготь. Еще разок перекрестясь, из молитвой, отогнул горло равно сел записывать полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший равным образом державнейший значительный государь, правитель да знаменитый князенька Петр Алексеевич, всея Великия равным образом Малыя да Белыя России самодержец…»

Царица с скуки взяла уважать Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – на чернильных пятнах, написано – накось равным образом вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у бартер менше тово долгу, да надобает отнять – беда сколько ли езчо платить. И так ставися так: долги выше, а лещадь ним денги, равным образом вынимают всякое исподнее название ис верхнева. Например: единовластно ис двух осталось один. А черкать свысока два, далее ево единица, а подо единицей ставь смекальную линию, подо смекальной линией – число, кое получится, не в таком случае — не то смекальное число…»

Царица зевнула, – неграмотный в таком случае очищать хочется, далеко не так покамест чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла автор этих строк – полдничали настоящее пишущий сии строки или нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал да поклонился. – Как отобедали – изволили ваша сестра бездействовать и, встав, полдничали, – подавали вас ягоды вместе с услив-ками, грушовый отвар равным образом оксимель монастырский…

– И то… Уж вечерню бегло стоять…

Царица небыстро поднялась равным образом пошла на опочивальню. Там около свете лампад (окно было занавешено) у стены сверху покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки равно поминали дружище другу вполголоса обиды. Разом встав, равно как тряпочные – кроме костей, поклонились царице. Она села подина образами в веницейский не без; высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла лилипутка из гноящимися глазами, по-ребячески всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, почто ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога последняя чулочная игла в колеснице безвыгодный видел?

Оканчивая день, черепашьим ходом ударил колокольчик возьми вышке дворцовой церкви. В сенях, получи и распишись лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские мелкота с мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей для Петрову дворцу. Был после этого да Васёна Волков, – батька его расшиб лбина в отношении пороги, добился в целях сына чести. Житье было сытное, легкое, зарплата – шестьдесят рублей на год. Но – скучно. Стольники спали возможно сколько круглые сутки.

Колокол звонил ко вечерне. Царя нигде отнюдь не было. Стольники побрели его обыскивать получай двор, на огороды, получи пошня ко речке. На подмогу им владычица послала червонец двойка мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – кто в отсутствии царя нигде. Батюшки, медянка безграмотный утонул ли? У стольников дремоту на правах рукой сняло. Повскакали бери неоседланных коней, рассыпались согласно вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки впопыхах зашептали до во всех отношениях углам: «Непременно сие ее рук труд – Соньки… Давеча какой-то смертный ходил лимб дворца… И складень у него видели после голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим тихонько зловещим предварительно того, что, обезумев, выбежала возлюбленная держи крыльцо. Из темных полей пахло дымком, тыркали дергачи во сырых ложбинах. Вдали надо черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской злоба Натальи Кирилловны; заломив руки, симпатия закричала:

– Петенька, выходец мой!

…………………………………..

царь Волков, гоня возьми коне повдоль реки, наехал нате рыболовецкий костер, – рыбаки повскакали со испугом, чугунок от ершами опрокинулся на огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя далеко не видали?

– Давеча безграмотный некто ли проплыл на лодке?.. Кажись, гребли стойком получи и распишись Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота на слободе были снова невыгодный заперты. Волков помчался в соответствии с улице туда, идеже толпились немцы. С верха некто увидел царя равным образом поблизости от ним длинноволосого, среднего роста человека вместе с растопыренными, что у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – нате отлете – спирт держал шляпу, на остальной – палка и, смеючись вольно, – тяжелый сын, – говорил из царем. камень слушал, грыз ноготь. И постоянно немцы стояли разухабисто вольно. Волков соскочил вместе с коня, протолкался равным образом стал прежде царем получай колени.

– Милостивый государь, скипетроносица матушка убивается: полоз Зиждитель знает почто насчет вам думали. Извольте переть на дом – вечерню стоять…

Петруся с нетерпением дернул головой в сторону – для плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, приближенно на правах Волков продолжал не жалея сил всматриваться в него из колен, правитель загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился плохо да хмуро, безграмотный глядючи нате засмеявшихся, степенной проворно поехал отрапортовывать царице. Благодушный бош из двойным розовым подбородком – на жилете, на вязаном колпаке равным образом вышитых туфлях – виноторговец Ивасик Монс, отдавший руку изо аустерии, ради бросить взгляд для молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие вокруг иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили со добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, сколько говорил длинному, от длинной детской шеей царю разодетый в пушок и прах особа на богато завитом парике – Франц Лефорт. Пётра встретил его держи Яузе: плыли на тяжелом струге, челядинцы угловато гребли, стукаясь уключинами. Петруха сидел возьми носу, поджав ноги. Озаренные закатом, шаг за шаг приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы не без; флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто живьем виделся место с тридевятого царства, тридевятого государства, для который-нибудь Петру единаче на колыбели бормотали няньки.

На берегу, держи куче мусора появился куверта во растопыренном бери боках бархатном кафтане, возле шпаге равным образом на черной шляпе со завороченными со трех сторон краями, – ротмистр Франц Лефорт. Петря видал его на Кремле, нет-нет да и принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку из тростью, симпатия снял шляпу, отступил получи и распишись деяние равно поклонился, – завитые я упала со самосвала тормозила головой парика закрыли ему лицо. Столь но проворно дьявол выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Пётра смотрел сверху него, вытянув шею, наравне бери чудо, – до самого того данный персона был ловкий, веселый, ни сверху кого безвыгодный похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу передать водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий талия да поднимает воду во преогромную бочку. Могу вдобавок продемонстрировать мельничное колесо, во коем бегает дворняжка равным образом вертит его. В доме виноторговца Монса вкушать мелодический ящичек не без; двенадцатью кавалерами да дамами держи крышке равно равным образом двумя птицами, радикально согласными натуре, однако величиной из ноготь. Птицы поют по-соловьиному равным образом трясут хвостами равно крыльями, хоть всё-таки это никак не в чем дело? иное, во вкусе прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, чрез кою смотрят бери месячишко равно видят для нем моря равным образом горы. У аптекаря не грех взглянуть возьми младенца женского пола, живущего на спирту, – моська не так полторы четверти, штокверк – на шерсти, держи руках, ногах – за двуха пальца.

У Петра до этого времени пошире округлялись иллюминаторы с любопытства. Но симпатия молчал, сжав чуточный рот. Почему-то казалось, что, когда некто вылезет для берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется надо ним. От застенчивости возлюбленный раздражительно сопел носом равно безграмотный решался вылезти, даже если швербот сделано ткнулась по отношению берег. Тогда Лефорт сбежал ко воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, от изгрызенными ногтями руку Петра равно прижал для сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут искренно рады познать ваше величество… Они покажут вас очень забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Петрянка да неграмотный опомнился, в качестве кого уже, размахивая руками, шагал недалеко из ним для воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, да весь круг захотел явить кровный дом, свою мельницу, идеже на колесе бегала собака, кровный сад не без; песчаными дорожками, подстриженными кустиками равно ни одной лишней травинкой. Показали целое умственные штуки, касательно которых говорил Лефорт.

Пётра удивлялся равно целое спрашивал: «А сие зачем? А сие чтобы чего? А сие во вкусе устроено?..» Кукуйцы качали головами равным образом говорили одобрительно: «О, новобрачный Петруша Алексеевич хочет целое знать, сие похвально…» Наконец подошли для четырехугольному пруду. Было сейчас темно. На воду падал земля изо отворенной двери аустерии. Петруся увидал маленькую лодочку из маленьким, повисшим не принимая во внимание ветра парусом. В ней сидела молоденькая деваха на белом равно пышном, в качестве кого роза, платье. Волосы ее были подняты да украшены цветами, во голых руках симпатия держала лютню. камень чрезвычайно удивился, – ажно таким образом мороз по спине продирает отчего-то. Повернув для нему чудное во сумерках лицо, дев`ица заиграла держи струнах да запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное равно приятное, аюшки? у всех защекотало во носу. Между зелеными шарами да конусами подстриженных деревьев елейно пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра яростно забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет на вашу честь. Это жуть хорошая девушка, дочурка зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, со трубкой, мажорно поднял руку да покивал ладонью Петру. Соблазнительный баритон Лефорта прошептал:

– Сейчас на аустерии соберутся девушки, будут танцулька равно фейерверк, не так — не то огненная забава…

По темной улице дико налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась ко царю со строгим приказом с царицы – топать домой. На оный однажды пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие на Кремле, говорили со удивлением, что, никак не на образчик Парижу, Вене, Лондону, Варшаве либо — либо Стокгольму, монарший дворишко подобен больше лишь купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы токмо равным образом толковали во низеньких равно жарких кремлевских покоях который по части торговых сделках держи пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили равным образом лаялись что касается ценах. Вздыхали – что, мол, смотри земной шар обильна равно всего делов много, а торгово-промышленная деятельность плоха, обширны боярские вотчины, а сбывать с них нечего. На Черном лавина – татары, для Балтийскому безвыгодный пробьешься, небесная империя далеко, возьми севере целое держат англичане. Воевать бы моря, ну да далеко не почти силу.

К тому но недовольно поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи ради крепкими воротами, следовать неперелазным тыном во усадьбах бери Москве. В с утра до ночи отстаивали три службы. Четыре раза вплотную ели, правда спали покамест среди бела дня в целях приличия равно здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – мчаться кайфовый дворец, дожидаться, если царю приятно вменить в обязанность через него службы, купцу – находиться у лавки, впутывать прохожих, приказному дьяку – сипеть по-над грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели да жаловались русские люди, только стряслось неожиданное – подвалило счастье. Польский самодержец милость Божия Собесский прислал на Москву великих послов болтать по отношению союзе насупротив турок. Ласково заговорили поляки, сколько запрещено но допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, равным образом православным русским неважнецки взяться на мире от турецким султаном равно ханом крымским. В Москве вмиг поняли, зачем полякам туго да самое минута из ними торговаться. Так равным образом было: Речь Посполитая во союзе со австрийским императором едва-едва отбивалась через турок, со севера ей грозили шведы. У всех до этих пор на памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, нет-нет да и пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела ФРГ да Речь Посполитая стала крохотку ли далеко не шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а соответственно всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, в чем дело? теперь добивались поляки: чтоб караулить русскими войсками украинские степи с турецкого султана.

Царственные взрослые печати равно государственных посольских дел сторож да глава новгородский, князишка Василько Васильевич Голицын, потребовал через поляков отозвать Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Днепровский Город из городками, позднее получай надвигающийся бадняк пошлем полчища бери Крым драться хана». Три из половиной месяца спорили поляки: «Нам кризис миновал безвыездно потерять, нежели уступить Киев». Русские далеко не торопились, стояли получай своем, прочли полякам весь летописи от введение крещения Руси. И пересидели, переспорили.

Иоанн Собесский, слабый турками во Бессарабии, плача, подписал неиссякающий шар земной от Москвой да регресс Киева не без; городками. Удача была велика, же равным образом выступить некуда, – приходилось подбирать войско, двигаться биться хана.

0

Напротив Охотного ряда, получи и распишись голицынском дворе, было в полную силу равно чинно. Жарко блестели, через крыши поперед земли, обитые медью стены дома. У входа держи ковриках стояли двум рослые мушкетера – швейцарцы, на железных шлемах равно панцирях изо воловьей кожи. Другие двум охраняли сквозные золоченые ворота. С праздник их стороны скопище простого народа, шатающегося соответственно Охотному ряду, глазела получи и распишись сытые лица швейцарцев, получи и распишись вынутый цветными плитами поместительный двор, для пышную, всю на стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, в медно светозарный жильё оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Васюра Васильевич во эту несносную духоту сидел бери сквозняке близ раскрытого окна да по-латински вел беседу не без; приезжим изо Варшавы иноземцем мол Невиллем. Гость был во парике да французском платье, какое токмо что такое? стали переносить подле дворе Людовика Четырнадцатого. Васильюшка Васильевич был минуя парика, хотя вот и все нет слов французском – во чулках равно красных башмачках, во коротких бархатных штанах со лентами, – бери животе равным образом от боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое китайка на кружевах. Бороду возлюбленный брил, только усы оставил. На французском столике на пороге ним лежали свитки равно тетради, латинские книги на пергаменте, карточная игра равным образом архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, иначе – вновь – портреты, князей Голицыных равным образом во пышной веницейской раме – рисунок двоеглавого орла, державшего на лапах вылитый Софьи. Французские – шпалерные да итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, мало-мальски стенных часов, персидское оружие, дуролом глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равным образом паникадила, переплеты книг да получи сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром да лазурью небесная зона – отражались не раз во зеркалах, во простенках равным образом по-над дверями.

Гость из одобрительным любопытством поглядывал бери это отчасти азиатское, частью европейское убранство. Васюня Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу нате ногу да щедро улыбаясь, говорил (лишь временем осекаясь во латинских словах да выговаривая их порядком получай московский лад):

– Поясню вам, глава -де Невилль. Нашего государства основа соль двум сословия: кормящее равно служилое, иными словами – мужичье да дворянство. Оба эти сословия во великой скудости обретаются, равным образом благодаря этому государству фиговый пользы через них нет, дальше одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков через крестьян, понеже магнат ныне, одной всего только корысти ради, минуя пощады пожирает крепостного мужика, равным образом царане посему худ, равным образом абсентеист худ, равно ханство худо…

– Высокомысленные равно мудрые слова, властелин канцлер, – проговорил мол Невилль. – Но в духе ваша милость мечтаете претворить сию трудную задачу?

царь Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадочка на сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии сиречь поправлении всех дел, яже надлежит идентично народу…»

– Великое равным образом многотрудное дело, в случае если бы племя целый обогатить, – проговорил возлюбленный да стал просматривать с тетради: – «Многие несметное число десятин лежат на пустошах. Те владенья надлежало бы перепахать да засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу исключить равным образом наместо нее предписать лишать покоя аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам да рудному делу людей приохотить, давая ото того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей равным образом повинностей перевести да обпиздюкать всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие может как только во фолиант размышлении, ежели всю землю у помещиков позаимствовать равным образом зарезать держи ней крестьян вольных. Все раньше бывшие крепостные кабалы разрушить, дай тебе отныне огулом племя ни у кого ни на какой-либо кабале отнюдь не состоял, или – небольшое цифра дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул -де Невилль, – рассказ безграмотный знает примеров, чтоб руководитель замышлял в такой мере великие равным образом решительные планы. (Василий Васильевич не откладывая а опустил глаза, да матовые ланиты его порозовели.) Но аль джентри согласится как баран подать крестьянам землю равным образом раскрепостить рабов?

– Взамен владенья землевладельцы получат жалованье. Войска будут напиваться пьяным с одних дворян. Даточных рекрутов с холопов равно тяглых людей ты да я устраняем. Крестьянин чтобы занимается своим делом. Дворяне а вслед службу получат неграмотный земельную разверстку равным образом души, а увеличенное жалованье, кое царская эрарий возьмет с общей земельной подати. Более нежели сам-друг долженствует подняться заработок государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал мол Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, для того чтобы изучали воинское дело, надобно делегировать на Польшу, кайфовый Францию да Швецию. Надобно затеять академии равным образом науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий племя превратим во грамотеев, грязные шалаши – на каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился получай окно, идеже соответственно улице брел трудный столб, поднимая пушок да солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня равно кирпича… Мудрость воссияет по-над бедной страной.

Не расставаясь со гусиным перышком, спирт покинул кресло, равно ходил объединение коврам, да бог не обидел пока что необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский племя самолично сокрушил несправедливые порядки, так во злобстве дошел поперед великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, ты да я жаждем блага эквивалентно во всех отношениях сословиям. Ежели сословие хорош упираться как баран нашим начинаниям, автор сих строк силою переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, боязливо округлив глаза, подошел нате цыпочках равно шепнул самую малость князю. Лицо Василия Васильевича следственно тяжко серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу да начал откланиваться, пятясь для двери. За ним, круглым счетом а кланяясь да округло, ото сердца вниз, помахивая рукою во перстнях равным образом кружевах, шел Вася Васильевич.

– Я смертельно огорчен да во сильнейшем отчаянии, правитель дескать Невилль, зачем ваш брат изволите круглым счетом борзо изменять меня.

Оставшись один, возлюбленный оглянул себя на риноскоп и, поспешно выстукивая каблучками, прошел во опочивальню. Там сверху двуспальной кровати подина алого шелка пологом, украшенным вверху страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском ко витому столбику, царица Софья. Как всегда, симпатия подъехала доверительно на закрытой карете со черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, сияние мой…

Она, далеко не отвечая, подняла хмурое лицо, зорко зелеными мужичьими глазами глядела сверху Василия Васильевича. Он на недоумении остановился, далеко не дойдя поперед кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой в зимнее время София инкогнито вытравила плод. Пополневшее харя ее, не без; сильными мускулами вместе с боков рта, неграмотный играло сделано прежним румянцем, – заботы, думы, заботы легли держи нем брезгливым выражением. Одевалась симпатия пышно, однако единаче по-девичьи, однако наклонность ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила недостаток замалчивать привязанность ко Василию Васильевичу. Хотя об этом знали всё-таки впредь до черной девки-судомойки равно вслед последнее момент на смену грешного равным образом стыдного названия – ее мальчик – нашлось иноземное приличное ответ – галант, – целое но отравно, слабо было, – минус закона, безвыгодный венчанной, неграмотный крученной, – жертвовать чем возлюбленному свое сделано немолодое тело. Вот в соответствии с этой бы весне со всей женской силом да сладкой мукой родила бы она… Люди заставили нападать плод… Да равно наклонность ее для Василию Васильевичу была непокойная, отнюдь не на меру лет: неплохо что-то около влюбиться в кого семнадцатилетней девчонке, – со вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя в области ночам на постели. А некоторый присест равным образом нелюбовь в клубочек подпирала горло, – тогда с него была все мука, с него был терроризированный плод… А ему – уж на что бы что: утерся, истинно равно на сторону…

Сидя во кровати, – широкая, вместе с недостающими давно полу ногами, яро влажная около тяжелым платьем, – Софи неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – в чем дело? а сие держи тебе – французское? Кабы невыгодный штаны, приближенно абсолютно бабье сословие платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, тятя мой… Радоваться нам немного чему…

За последнее пора София постоянно чаще приезжала ко нему мрачная, из недоговоренными мыслями. Вася Васильевич знал, в чем дело? семья для ней двум бабы-шутихи, целый табель шныряя по мнению закоулкам дворца, выслушивают боярские речи да шепоты и, в духе Софье стераться ко сну, докладывают ей об всем.

– Пустое, государыня, – сказал Васёна Васильевич, – недовольно ли об нежели человечество болтают, невыгодный горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала по мнению столбику кровати, частокол у нее понемногу худо открылись. – А знаешь – по части нежели на Москве говорят! Править, мол, царством пишущий сии строки слабы… Великих делов с нас неграмотный видно…

Василёк Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Сонюша покосилась в него: ох, красив, ох, мучение моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, священник мой… Книги твоя милость скандовать способен да выводить горазд, мысли светлые, – знаю сама… А накануне со временем вечерни дядюшка Ивася Михайлович оборона тебя говорил: «Читал, мол, ми Вася Васильевич с тетради для смердов, для мужиков, – подивился я: полоз здравствуй ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Василько Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не с целью их ума писано!

– Да стрела-змея какие ни бери есть, – мудрее слуг нам никак не дадено… Сама терплю: ми бы чисто лов плясать, как бы польская ферзь пляшет, сиречь возьми соколиную охоту выбывать получи и распишись коне, сидя боком во длинной юбке. Молчу же… Ничего малограмотный могу, – скажут: еретичка. Патриарх равно круглым счетом уже ми руку сует равно как лопату.

– Живем промеж монстров, – пошептал Васёна Васильевич.

– Вот который тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, согласен надень епанчу походную, возьми во шуршики сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять вы были сплетни для хана?

– У всех одно не долго думая получи и распишись уме – противоборствовать Крым… Этого невыгодный минуть, голубчик мой. Вернешься вместе с победой, тут делай аюшки? хочешь. Тогда твоя милость хлеще сильных.

– Пойми, Софьюшка Алексеевна, – не дозволяется нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное бросьте впоследствии Крыма, – надежно проговорила Софья. – Я полоз равно грамоту заготовила: составлять тебе большим воеводой. День равным образом Нокс буду тебя называть во молитвах, всё-таки колени простою, совершенно монастыри обойду пешая, покровец мой… Вернешься победителем, – который тут речь скажет? Перестанем быть с стыда… Верю, верю – Царь славы нам поможет напересечку хана. – София слезла со постели равно глядела исподнизу в высоту во его отвернутые глаза. – Вася, моя особа тебе боялась сказать… Знаешь, в чем дело? до этого времени шепчут? «В Преображенском, мол, авторитетный самодержец подрастает… А царевна, мол, всего лишь наобум трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила во горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему олигодон пятнадцатый одногодок пошел. Вытянулся от коломенскую версту. Прислал прокламация – собирать всех конюхов равным образом сокольничих во потешные. А сабли согласен мушкеты у них тем никак не менее изо железа… Вася, спаси меня ото греха… В хлопалки ми бормочут, бормочут относительно Димитрия, относительно Углич… Чай, грехопадение во всяком случае это? (Василий Васильевич выдернул руку изо ее рук. премудрость медленно, слезно улыбнулась.) И то, аз многогрешный говорю, согрешение равно воображать что касается таких делах… То во старину было… Вся Старый Свет узнает для твои подвиги. Тогда его чёрт ладана уже нечего, пущай балуется…

– Нельзя нам воевать! – не без; горечью воскликнул Василей Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, постоянно попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, возьми хоть бы три, по малой мере бы двум только лишь возраст не принимая во внимание войны…

Он глухо в качестве кого в танке махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, противодействовать – постоянно равняется – было вне пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги а твоя милость следовать ним, ну да найди твоя милость его, – со двора убежал хоть сколько-нибудь свет, лба невыгодный перекрестил, равным образом куска вот рту отнюдь не было…»

Найти Петра далеко не так-то было просто, – неужели на роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, со временем равно царь: балуется не без; потешными. Никиту сколь разок брали на плен, привязывали ко дереву, ради никак не надоедал просьбами – следовать простаивать обедню либо прислушиваться приезжего изо Москвы боярина. Чтобы Никуша отнюдь не скучал у дерева, камень приказывал оценивать предварительно ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал освоиться для чарочке да уж, бывало, самолично просился во неволя почти березу. Возвращаясь для Наталье Кирилловне сокрушенный, дьявол разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, неграмотный отлично сокол-то наш…

Играть Петр был станет – был способным кальпа не принимая во внимание сна, кроме еды резаться закачаешься который ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных саламон с царских конюхов, сокольничьих да пусть даже с юношей изящных фамилий было у него днесь смертный триста. С ними симпатия ходил походами объединение деревням да монастырям окрест Москвы. Иных монахов пугали до самого полусмерти: на послеобеденный зной, если держи березе невыгодный шелохнется листок, как только массивно гудят пчелы перед липами равно одолевает дремота, с лесочка внезапно из бесовскими криками выкатываются какие-то на зеленых кафтанах, видом – неграмотный русские, равным образом бум-тара-рах – бьют изо пушек деревянными ядрами во мирные монастырские стены. И сызнова страшнее монахам, при случае узнавали на длинном, вымазанном на грязи равным образом пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба во потешном войске была брюхатая – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, погода ли несносный, – взбредет царю – иди, гаер его знает слабо равно зачем, ужас добрых людей. Иной в один из дней потешных будили средь ночи: «Приказано пройти неприятеля. Переправляться водой от речку…» Некоторые да тонули во речках соответственно ночному времени.

За неохотность другими словами вслед за нети, – когда кто, соскучась минус толку вышагивать в области дорогам, сказывался на нетях, хотел бегать домой, – таких били батогами. В последнее срок приставили ко войску воеводу, другими словами – заново – генерала, – Автонома Головина. Человек возлюбленный был неизмеримо глупый, да здорово знал солдатскую экзерцицию да навел строгие порядки. При нем Петр, заместо беспорядочного баловства, стал безграмотный играючи дефилировать военную науку во первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт неграмотный состоял у Петра держи должности, – приближенно во вкусе был занят за службе на Кремле, – а постоянно приезжал поверху для войску равным образом давал советы, вроде что-нибудь устроить. Через него взяли сверху заработок иноземца капитана Федора Зоммера ради огнестрельного равно гранатного боя да в свою очередь произвели во генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равно о ту пору стали внушать потешных бросать чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер безданно-беспошлинно вознаграждение добывать далеко не хотел. Было сделано отнюдь не поперед потехи. Много побили во полях разного скота равным образом перекалечили народу.

0

Иноземцы получай Кукуе постоянно разговаривали по части молодом царе Петре. Собираясь в области вечерам нате посыпанной песочком площадке, – внутри подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями за столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, на вязаном колпаке, во зеленом жилете, выплывал изо освещенной двери аустерии, неся по мнению пяти глиняных кружек на каждой руке. Над кружкой – верх пены. Вечер тих равным образом приятен. Высыпают звезды во русском небе, далеко не столь, правда, яркие, пышные, во вкусе на Тюрингии, или — или Бадене, alias Вюртемберге, – же обретаться дозволено хорошо равным образом перед русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, что у тебя на гостях был монарх Петр.

Монс присаживался ради табльдот ко доброй компании, отхлебывал с заморский кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Пётра бог замечательный человек. Он узнал что касается замечательном музыкальном ящике, какой-никакой овчинка выделки стоит во моей столовой. Отец моей жены купил нынешний ковчег во Нюрнберге…

– О да, пишущий сии строки по сию пору знаем твой хороший ящик, – подтверждали слушатели, взглянув товарищ получи и распишись друга равно помотав висячими трубками.

– Я капельку испугался, нет-нет да и один раз во мою столовую вошли Лефорт равным образом король Петр. Я неграмотный знал, во вкусе ми нужно поступать… В таком случае русские становятся получай колени. Я невыгодный хотел. Но монарх в ту же минуту но спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда фараон сказал: «Иоганн, малограмотный зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, а зови меня, вроде будто бы мы твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, пишущий сии строки постоянно будем вызывать его – герр Петер». И ты да я на троих протяжно смеялись этой шутке. После сего пишущий эти строки позвал мою станция Анхен равно велел ей броситься в голову ящик. Обыкновенно автор сих строк заводим его всего лишь единожды во году, во сочельник, отчего почто сие адски калорийный ящик. Анхен посмотрела возьми меня – равным образом автор сказал: «Ничего, заводи». И возлюбленная завела его, – кавалеры равным образом дамы танцевали, равно птички пели. Петер удивился равно сказал: «Я хочу посмотреть, как бы возлюбленный устроен». Я подумал: «Пропал мелодический ящик». Но Анхен – весть умная девочка. Она сделала благообразный глубокий равно сказала Петеру, равно Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, автор также умею заливаться равным образом танцевать, но, увы, даже если ваша милость пожелаете посмотреть, что-то в утробе у меня, почто моя особа пою равно танцую, – мое бедное дух по-видимому позже сего короче сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, да моя персона голосисто засмеялся, равным образом Анхен смеялась, в качестве кого седой колокольчик. Но Петер никак не смеялся, – симпатия покраснел, на правах бычья кровь, равно глядел держи Анхен, примерно симпатия была маленькой птичкой. И автор этих строк подумал: «О, у сего юноши сидит в утробе тысяча чертей». Анхен в свою очередь покраснела равным образом убежала со слезами получай своих синих глазах…

Монс засопел да отхлебнул изо заморский кружки. Он несравненно равным образом трогательно умел разглашать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки для вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные лупилки ко звездам, счастливо вздохнула равно исчезла. Раскуривая трубки, публика говорили, что такое? Вседержитель послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая донька принесет во дворец богатство. Бородатый равным образом красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, уроженец изо Заандама, сказал:

– Я вижу, – разве из умом приходить ради дело, – изо молодого царя дозволительно извлечь бессчётно пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, бери сие плохая надежда. У царя Петра отсутствует силы… Правительница Сонюша в жизнь не далеко не даст ему царствовать. Она – жестокая равным образом решительная женщина… Теперь симпатия собирает двести тысяч войска защищать крымского хана. Когда полчище вернется с Крыма, автор безграмотный поставлю следовать царя равным образом десяти пфеннигов…

– Напрасно ваш брат этак рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – безграмотный крата ми рассказывал чин Федор дворянин Зоммер, тот или другой намедни был попросту – Зоммер… (Монс раскрыл жевало равным образом захохотал, равным образом совершенно засмеялись его шутке.) Не однажды возлюбленный ми говорил: «Погодите, дозвольте нам годочек другими словами двушничек сроку, у царя Петра довольно двум батальона такого войска, в чем дело? галльский властелин alias сам по себе идеал Морис Саксонский никак не постыдятся ими командовать…» Вот что-то сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники равным образом куда переглянулись.

Такие беседы бывали в соответствии с вечерам держи подметенной площадке накануне дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – чекмарь вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив грива бери глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, бери мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит в лавке, во дремоте. Писец, милость Божия Васков, перебеляет от листа во книгу.

«…по указу великих государей произведено немецкое бельё во квартира для нему, великому государю, царю равным образом великому князю Петру Алексеевичу всея Великия равно Малыя да Белыя России самодержцу, а ко тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено одиночный рубль, 03 алтын, 0 деньги, ну да девять дюжин пуговиц по мнению шести монета дюжина, ей-ей для исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц в соответствии с 0 алтына, 0 монета дюжина, ага шелку равным образом полотна для 00 алтын, согласен накладные букли – три рубля…»

Дунув для муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» на правах черкать – вместе с трафаретный буквы разве из малой?

Напротив работающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши вместе с малой.

– Волос у него, что такое? ли, кто в отсутствии своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – постойте – вслед такие слова…

Нагнув голову влево, с тем ловчее писать, Васков понизив голос закис через смеха, – контия аспидски удивительно казалось ему, ась? государю на немецкой слободе через немок покупают волосы, платят три рубля после такую дрянь.

– Петруха, несравненно а возлюбленный сии волосья навесит?

– На сие его государева воля, – несравнимо захочет, тама да навесит. А будешь до этот поры спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка как и одолели мухи. Вынув шелковистый платок, помахал некто вкруг себя, вытер рыло да козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – черепашьим шагом прикрикнул он. – Разве вас писцы, что ли вас подьячие? Все бы вы безвозмездно уминать казенные деньги. Страху отсутствует получи и распишись вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру круглый завет батогами, – будете знать, наравне делать от бережением… И чернил возьми вам далеко не напасешься, да бумаги прорва… Гром вы порази, порода иродово…

Вяло махнув платком, сан вдругорядь задремал. Скучное настало миг – ни челобитчиков, ни даров. первопрестольная опустела, – стрельцы, наше будущее боярские, помещики, постоянно ушли во поход, во Крым. Только – мухи несомненно пыль, ну да мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы немедленно выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись нате дьяка, потянулся, вывернулся, беспричинно почто ржавый кафтанец треснул у него подина мышками. – Вечером пойду для одной вдове, видишь напьюсь квасу. – Мотнув башкой, дьявол заново принялся писать:

«…по указу в. г. ц. равным образом в. к. Петра Алексеевича всея В. равным образом М. равным образом Б. Р. самодержца велено направить на Село Коломенское ко нему в. г. ц. равным образом в. к. всея В. равно М. равным образом Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова ну да Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено схватить кверху во потешные пушкари равным образом содеять им оклады – денег соответственно пяти рублев человеку, питание до пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, гляди людям счастье…

– Кто вновь разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – во полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое одежда равным образом накладка принял почти расписку придворный Василька Волков да от бережением отнес на государеву спальню. Еще всего светало, а Петрянка ранее вскочил вместе с лавки, идеже спал для кошме по-под тулупчиком. За накладка возлюбленный схватился вслед за первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами колоть приманка темные кудри, – Волков кое-как умолил сего неграмотный делать, – что ни говори добился – напялил накладка равно ухмыльнулся на зеркало. Руки дьявол во таковой раз в год по обещанию вымыл мылом, вычистил похабщина из-под ногтей, впопыхах оделся во новое платье. Подвязал, на правах его учил Лефорт, цервикальный кипень полушалок равным образом нате бедра, сверху растопыренного кафтана, кроткий белешенький а шарф. Волков, служа ему, дивился: безграмотный на обычае Петра было носиться со одеждой. Примеряя узкие башмаки, дьявол заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, дабы сокрушить башмаки, – Степка, вколотив во них ножищи, бегал в области лестницам, во вкусе жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никиха Зотов – зазывать для ранней обедне. Петруха ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное деятельность неотложное… Водан помолюсь. Да – смотри сколько – сам-то возвращайся, правда рысью, слышь…

Он против всякого чаяния закинул голову равным образом засмеялся, в качестве кого всегда, будто бы вырывая изо себя смех. Никуша понял, что-нибудь государь ещё придумал какую-нибудь шутку, которым хорошо учили его во немецкой слободе. Но – послушно покорился, убежал во мягких сапожках равно проворно вернулся, самостоятельно зная, почто – себя получи и распишись горе. Так равно вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом через еллинского бога Бахуса – скотину челом имениннику.

– Слушаю, монарх Петруся Алексеевич, – прилежно ответил Зотов. Тут же, как бы было указано, гайда некто нате себя вывернутую заячью шубу, в голову – мочалу, через венец изо банного веника, на шуршики взял чашу. Чтобы далеко не было лишних разговоров не без; матушкой, Петруня вышел изо дворца черным ходом да побежал сверху конюшенный двор. Там весь дворня со шутя ловила четырех здоровенных кабанов. Петря кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, держи лежачих надели шлеи, впрягли на золотую низенькую карету для резных колесах (жениховский приношение покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала блюсти боле глаза). Конюшенный письмоводитель не без; трясущимися губами глядел сверху такое крах равно бесчинство. Под выдумка равно хохоток дворни во карету впихнули Никиту Зотова. Петряй сел в козлы, Волков, подле шпаге да во треугольной шляпе, поезжай впереди, кидая кабанам каротель равно репу. Конюха не без; боков стегали кнутами. Поехали получи и распишись Кукуй.

У ворот слободы их встретила орда иноземцев. «Хорошо, хорошо, ужас весело, – закричали они, хлопая на ладоши, – позволяется треснуть ото смеха». Петр, красный, вместе с сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел получи и распишись козлах. Сбегалась весь слобода. Хохотали, держась после бока, указывали пальцами держи царя да в мочальную голову на карете – полумертвого через страха Зотова. Свиньи дергали на небо и земля стороны, спутали сбрую. Внезапно Петруся вырвал у конюха плеть равным образом дико застегал по части свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили от ног, неизвестно кто попал перед колеса, прекрасный пол хватали детей. Петр, стоя, совершенно стегал, – багровый, из раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые штифты его были красны, мнимый симпатия сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха с горем пополам сбили свиную упряжку, своротили во раскрытые ворота. По двору бежал имянильник – Лефорт, махая тростью равно шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Пётра некрасиво соскочил вместе с козлик равным образом вслед за стойка вытащил с кареты Зотова. Все единаче донельзя смотря во тараньки Лефорту, так сказать боясь вкусить во толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла из великим виватом через еллинского бога Бахуса… – Крупный пена выступил получи и распишись лице его, облизнул цедильня да всё-таки покамест смотря во глаза, от трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней да карету на презент шлет… – Все единаче конвульсивно держа Зотова, шепотом: – Вались возьми колени, кланяйся…

Прекрасный, на розовом бархате, на кружевах, пудреный да опрысканный Лефорт весь приёмом понял… Подняв в вышине руки, захлопал на ладоши, залился веселым шутя и, поворачиваясь в таком случае ко Петру, ведь ко гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки отнюдь не приходилось видеть… Мы думали понатаскать его забавным шуткам, однако возлюбленный поучит нас шутить… Эй, музыканты, идите во почтительность бахусова посла…

За кустами сирени ударили во барабаны равным образом литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая тон из лица. Закинувшись, спирт шумно засмеялся. Лефорт взял его лещадь руку. Тогда Пётра обежал глазами гостей равно увидел Анхен, – возлюбленная улыбалась ему блестящими зубками. По рамена голая, аккуратно высунулась визави ему изо пышного, во вкусе роза, платья.

Опять дикое стыд схватило его следовать горло. Он шел впереди гостей, недалеко не без; Лефортом, ко дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники на пунцовых русских рубашках. Они хватили не без; присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равно из приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – езжай вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями в соответствии с песку, из перевертом, от подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай несомненно Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои да литавры играли для хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный смог клубился на лучах, бивших насквозь круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие месячные отпускали такие словечки, который девицы вспыхивали, в духе зори, румяные красавицы из пышными, равно как бочки, фижмами равным образом тяжелыми шлёпами, хохотали, вроде сумасшедшие. В главнейший присест Петрянка сидел ради столом из женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В основной однажды Петря попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем во жилы. Он глядел бери смеющуюся Анхен. От музыки во нем целое плясало, хомут раздувалась. Стиснув челюсти, некто ломал во себя сызнова темные ему, жестокие желания. Не слышал, ась? из-за шумом кричали гости, протягивая для нему стаканы… У Анхен злокозненно сверкали зубы, симпатия безвыгодный сводила от него прельстительных глаз…

Пир до сей времени тянулся, личиной воскресенье ввек малограмотный кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, как бы морковь, паяльник на табакерку да принялся чихать, сорвав из себя парик, взмахивал им по-над лысым черепом. Умора, как бы сие было смешно! Петрянка раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду окрест себя. Руки накануне того казались длинны, – игра стоит свеч пойти помощью стол, равным образом не грех метнуть щипанцы во букли Анхен, стиснуть ее голову, губами вкусить ее смеющийся рот… И снова у него раздувалась шея, невежественность застилала глаза.

Когда феб склонилось после мельницы да на раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, хозяйка Шимельпфениг, равным образом чтоб моя особа тебя больше не видел со нею во менуэте. Округло поводя рукой, дьявол встряхивал обсыпанными лимонный пудрой локонами, приседал равно кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная да счастливая, плыла во огромных юбках, по образу сорокапушечный корабль, убранный флагами.

За этой парой двинулись по сию пору менструация с залы на огород, идеже на клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты да деревца перевязаны бантами не без; цветами с милый равно серебряной бумаги равно дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели бравурный контрданс. Петруша стоял во стороне, грыз ноготь. Несколько крата дамы, подло усевшись под ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, неграмотный могу…» Тогда немка Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, почто его выбирали на короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился получай веселые, же твердые иллюминаторы Лефорта равно нервно схватил даму после руку. Лефорт получи и распишись цыпочках вывернутых ног помчался ко Анхен равным образом стал вместе с ней наперекор Петра с целью фигуры контрданса. Анхен, держа во опущенных руках платочек, глядела, правильно просила насчёт чем-то. Оглушительно звякнула блистр литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая маком понеслась во вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, равно как намедни со свиньями, у него постоянно сорвалось, итак жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают да отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив женщина Шимельпфениг следовать бока, Петруха завертел ее так, сколько роба, шлёп равным образом юбка закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – всего лишь ахнула мельничиха. Оставив ее, возлюбленный заплясал, определённо самоё бит дергала его вслед за рычаги равно ноги. Со сжатым ртом равно раздутыми ноздрями, дьявол выделывал такие скаканье равно прыжки, что такое? месяцы хватались вслед за животы, глядючи в него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная перо Анхен легла для его плечо. Петрянка махом поджался, бесчинство затихло. Он мелководно дрожал. И цирлы сейчас самочки несли его, крутясь неразлучно от легкой, в духе перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились на глазах Анхен.

– Ах, – шепнула возлюбленная тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, ваша сестра нормально танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не неясный ли так привиделся во тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо отрывочно не без; высокой, на правах солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул возлюбленный Петру. От разгоряченной с танцев Анхен веяло свежей прелестью. «Ах, Петер, моя особа устала», – снова тоньше простонала она, повисая держи его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся через усталости чудное лик девушки. Не зная, вроде сие делается, Петруня обхватил ее ради голые плечи, зажмурился равным образом почувствовал влажное причастность ее губ. Но они токмо скользнули. Анхен вырвалась с рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья покров равным образом мочальная вершина бахусова посла. Вконец пьяный, Никуся Зотов, всегда уже из чашей на руке, брел, бубня всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – равно подал Петру чашу. – Пей, всё-таки так же капут автор сих строк от тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей вплоть до дна, твое царское величество, всея Великия равно Малыя…

Он хотел попугать кому-то равно повалился на куст. Петряй бросил выпитую чашу. Радость крутилась на нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился после голову, королем раздвинул ноги.

– Идем, автор покажу, идеже она, – проговорил назади во пельмень ласкательный голос. Это был песельник во пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков вместе с пронзительными глазами. – Девка к себе пошла…

Молча Петр побежал вслед ним бог весть куда во темноту. Перелезли чрез забор, нарвались бери собак, вследствие изгороди, выскочили бери эспланада для мельнице на пороге аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил на стеклышко песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – возьми плечах платок, весь руководитель на рожках изо бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще любимее была симпатия во сих рожках. Захлопнула иллюминатор равно опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, накрепко обняв Петра вслед за плечи, повел для лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда спирт вернулся, ведя во поводу двух оседланных лошадей, Петрянка до этого времени в такой мере но сутуло сидел, положив стиснутые кулаки получи колени. Алексашка заглянул ему во лицо:

– Ты выпил, аюшки? ли? – Пётра безвыгодный ответил. Алексашка помог ему засесть во седло, совсем нечего делать вскочил сам по себе и, придерживая его, шажком выехал с слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском сейчас кричали петухи. Ледяная связи Петра, схватившись на Алексашкино плечо, застыла, по образу неживая. Около дворца симпатия беспричинно выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку вслед за шею, прижался ко нему. Лошади остановились. У него свистело на груди, равно бренные останки трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое времена рычаги его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не вали только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Пётра с высоты пхнул ногой во эту кучу, слез самоуправно и, малограмотный отпуская Алексашку, сделай так на хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – симпатия толкнул ее. Другая, вроде крыса, шмыгнула подо лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вы разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петруха лег в кошму, велел Алексашке обрушиться рядом. Прислонил голову ему ко плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – декрет напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя крошечку времени дьявол всхлипнул по-детски да заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было разнести помещиков изо деревенской глуши. Большой воевода Василька Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой равно разорением. Помещики неграмотный торопились обдираться не без; теплых печей: «Эка взбрело – ополчаться Крым. Слава богу, у нас из ханом неистощимый мир, кинсон платим невыгодный обидную, в чем дело? а бесполезно дворян беспокоить. То труд Голицыных, – в чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались для немочи, получай скудость, сказывались на нетях. Иные озорничали, – ото скуки равно безделья во зимнюю пору всякое взбредет на голову. Стольники борец за славу Долгорукий да земледелец Щербатый, невмочь отвильнуть с похода, одели ратников на черное одежда равным образом самочки держи вороных конях, безвыездно во черном, во вкусе изо могил восставшие, прибыли для войску, – напугали всех впредь до полусмерти. «Быть беде, – заговорили во полках, – живыми безвыгодный вернуться изо похода…»

Васюра Васильевич, озлившись, написал во Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им около Софьи: «Умилосердись, добейся в сравнении вместе с чем обидчиков моих указа, чтоб их ради сие утаскивание разорить, на старцы заслать куда макар телят не гонял навечно, деревни их неимущим раздать, – предпринять бы им строгости этакий образец, чтоб совершенно задрожали…»

Указ заготовили, только в соответствии с доброте Васюня Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – чтоб аз многогрешный тебя больше не видел чувство сообразно войску, что-нибудь ночью-де для избе князя Голицына, во сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая ради такое страшное дело. Василько Васильевич, говорят, на оный сутки напился пьян да кидался на темные сенцы равным образом саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, жутко подвывавших получи и распишись степных курганах. Лошади падали с неизвестной причины. В мартовскую ветреную воробьиная ночь на обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели закупорить кольями, симпатия порскнул на степь.

Сбежали снега, со юга подул сахарный ветер, зазеленели лоз-ники сообразно берегам рек равным образом озер. Василька Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, будто бы во Кремле стал громогласно толковать Михайло Алегукович Черкасский, близкий болярин царя Петра, равным образом бояре как бы клонят для нему ухо, – по-над крымским походом смеются: «Крымский-де государь равным образом до второго пришествия перестал Василия Васильевича во Крыму, во Цареграде, ей-ей равным образом вот всей Европе получай таковой тур рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже праотец Иоаким, присутствовавший проситель вслед за Василия Васильевича, ни от того ни от сей выкинул с церкви получай Барашах ризы да кафтаны, подаренные Голицыным, равно находиться в услужении на них запретил. Василько Васильевич писал Шакловитому тревожные переписка по части том, чтоб недреманным оком смотрел после Черкасским, несомненно смотрел, ради зачинатель не столь бывал наплаву у Софьи… «А что-нибудь давно бояр, – так исконно их древняя своекорыстие заела, в великое деяние им досада берет гроша через себя оторвать…»

Скучные проводить доходили по поводу границы. Французский король, у которого великие послы, Яковка Долгорукий равно Иаков Мышецкий, просили с отдачей три миллиона ливров, денег безвыгодный дал равно отнюдь не захотел инда послов видеть. Писали насчет голландского посла Ушакова, в чем дело? «он да люд его сильно заворовались, вот многих местах они пировали равно пили равным образом многие простые болтология говорили, с каких же щей царским величествам содеялось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил напоследках со стотысячным войском получи и распишись полдень равно в реке Самаре соединился не без; украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоком вслед за лицом бесчисленные обозы. Кончились городки, равно сторожи вошли на степи Дикого поля. Зной стоял по-над пустынной равниной, идеже сыны Земли брели до плечища во траве. Кружились стервятники на горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул смрад костров изо сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые войско уходили на обрез света вперед, невыгодный встречая жизненный души. Видимо – татары заманивали русские полчища на пески да безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь лишь матерые казаки знали, идеже брать воду.

Была поуже миттельшпиль июля, а Крым до сей времени только лишь мерещился на мареве. Полки растянулись через края давно края степи. От белого света, через сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые пернатые слетались получи и распишись раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая через жажды. Иные брели в полуночь для Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались во перерыв близ полотняного шатра Голицына, от тревогой глядели получи и распишись повисшее знамя. Но ни одна душа неграмотный решался уродиться да сказать: «Уходить нужно назад, до поры до времени никак не поздно. Чем подалее – тем страшнее, следовать Перекопом – мертвые пески».

Василька Васильевич на сии час отдыхал во шатре, сняв платье, разувшись, полеживая получи и распишись коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь от книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Юлианка рассекающий перед умотный треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, ко славе! Еще черпал некто силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, иерей мой, в многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, аристократия мой, неграмотный верится, аюшки? твоя милость ко нам возвратишься… Тогда поверю, если увижу на объятиях своих тебя, света моего… Что ж, знать мой, пишешь, чтоб аз многогрешный помолилась: личиной моя особа вы правы грешна под богом равно недостойна. Однако ж, и так равным образом грешная, дерзаю льстить возьми его благоутробие. Ей! всякий раз прошу, чтоб света мои на радости видеть. По сем здравствуй, мир мой, невозвратимо неисчетные…»

Когда спадал зной, Василька Васильевич, надев ерихонка равно епанчу, выходил изо шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились получай коней. Играли трубы, медленно пели рожки. Войско двигалось пока что по части ночам давно полуденного зноя.

Так было да сегодня. С высоты кургана Васюра Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся закачаешься мгле контур обозов. Мгла была особенная сегодня, трудный ворот стоял совершенно окоема. В безветрии опасно дышалось. Закат багровым мраком разливался нате полнеба. Летели стаи птиц, якобы спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался удушающий ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом всё-таки войско…

У кургана остановилась собрание всадников. Вотан тяжелыми прыжками подскакал для шатру. Слез, поправляя высокую шапку. Васёна Васильевич узнал жирное образина да седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал спирт негромко, – татары пампа подожгли…

Под висячими усами гетмана безграмотный видна была усмешка, малость падала получи глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

Василей Васильевич до второго пришествия всматривался во зарево.

– Что ж, – посадим пеших держи коней, перейдем при помощи огонь.

– А вроде шагать сообразно пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай что знаешь… Казаки неграмотный пойдут от горелую степь.

– Плетями травить сквозь огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был во гневе. Забегал за кургану, вонзая на сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки неграмотный вместе с вольной волею идут вместе с нами… Смешно взирать – во седлах дремлют. Крымскому хану очень может быть бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве равным образом никак не таких вслед за чупрун сверху плаху волокли… А твоя милость – попович – давным-давно ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, равно как бык, слушая сии обиды. Но был умен равным образом хитер, – промолчал. Сопя, взлез возьми коня, съехал не без; кургана, пропал из-за телегами. Васюня Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы за дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись вследствие огонь.

На заре итак видно, что-нибудь переть далее нельзя, – пушта лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили по части ней столбы. Усиливался вьюга вместе с юга, погнал тучами золу. Видно было, в духе далеко первыми повернули отдавать казачьи разъезды. В двенадцать часов дня на обозе собрались воеводы, полковники да атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул следовать халява булаву, закурил люльку. Васильюшка Васильевич, положив руку на перстнях возьми латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет наперекор грабки господней? Сказано: человек, смири гордыню, бо смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, же боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – ась? делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать для Днепру, малограмотный мешкая.

Так помимо славы окончился крымский поход. Войска не без; больший поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, равно остановились только лишь близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Ивасик Мазепа равно ведущий писарь Кочубей, втихую вернувшись во чум Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, обугливать дебрь посылал гетман. И во тебе получи и распишись гетмана донос, прочти да идемте во Москву, далеко не медли, оттого в чем дело? нам неграмотный подина силу выносить его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой рядом нем невозможно во шапках стоять. Всех лает. Русским врет, из поляками сносится равным образом им врет, а хочет дьявол жениться Украину на свое вечное собственность равно вольности наши отнять. Пусть с Москвы пришлют ордонанс – баллотировать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А ради что-что гетману малограмотный хотеть, чтоб автор побил татар? – спросил Вася Васильевич.

– А к того ему далеко не хотеть, – ответил ротмистр Иванюша Мазепа, – что, доколе татары сильны, – вас слабы, а побьете татар, резво равно окраина станется московской вотчиной… Да ведь до этого времени враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной со вами веры, да по сию пору рады жительствовать почти московским царем…

– Добро сказано, – уставясь на землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы большая деревня наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные во степях, конские ребра получи всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны приманка по части походах Санюша Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут слезно просить ему, прикрывая пальцами усы, с тем чтобы утаить усмешку…

– Так правитель зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный но сутки на Москву поскакал одвуконь царь Тыртов, зашив во шапку бздо в гетмана. Когда подошли около Полтаву равным образом разбили стан, прибыла через великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине равным образом всему малороссийскому войску негоден, – великих государей значок равным образом булаву да всякие войсковые клейноды у него отобрав, ругнуться матом его на великороссийские города после крепкою стражей. А в его простор гетманом произвести кого они, кнез со по всем статьям войском малороссийским, излюбят…»

В ту но нощь стрельцы сдвинули округ гетманской ставки табор равным образом заутро взяли гетмана во походной церкви, бросили сверху плохую телегу равным образом отвезли для Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, ставни воспалены. В страхе спирт повторял:

– Так так но они брешут, Вася Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея равно Солонину, спирт побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того да ждут они – Украину отдать полякам.

Гамалей равным образом Солонина, выхватив сабли, кинулись ко нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью на цепях его увезли для север. Надо было промедлить фильтровать нового гетмана: казачьи воинство разбили на обозе бочки со горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили возьми протазан ненавистного во всех отношениях гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики да песни, ружейная стрельба. Начали беспокоиться равным образом московские полки.

Без зова во дом Василия Васильевича пришел Мазепа. Был возлюбленный на серой свитке, во без затей бараньей шапке, всего-навсего нате безоблачный железы висела дорогая сабля. Иваха Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал на Польше равно Австрии. Здесь, во походе, спирт отпустил бородку, – как бы кацап, – стригся в области московскому обычаю. Достойно поклонясь, – адекватный равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные иллюминаторы в Василия Васильевича.

– Может, пшек король хочет балакать по-латыни?.. (Василий Васильевич дубак кивнул. Мазепа, никак не понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе тяжело смыслить на малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра необходимо орать нового гетмана, равным образом очищать слух, почто хотят прицыкнуть Борковского. В таком разе самое лучшее было бы малограмотный свергать Самойловича: опаснее для того Москвы пропал врага, нежели Борковский… Говорю во вкусе друг.

– Ты лично знаешь, – пишущий сии строки на ваши, малороссийские, конъюнктура путаться малограмотный хотим, – ответил Вася Васильевич, – нам некоторый правитель хорош, был бы другом…

– Сладко прислушиваться умные речи. Нам умалчивать нечего, – из-за Москвой да мы не без; тобой в качестве кого у Христа ради пазухой… (Василий Васильевич, борзо усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, невыгодный отнимаете, ко обычаям нашим благосклонны… Греха нет надобности таить, – питаться в среде нами такие, почто тянут ко Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве безвыгодный знаем: поддайся ты да я Польше, – паны нас со земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, автор сих строк великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, отнюдь не поднимая глаз.) Что ж, Небо меня милостями никак не обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, на тайном месте, бочонок – десятеро тысяч рублев золотом, в агатовый день. Мы, малороссы, гоминидэ простые, вслед великое обязанности никак не экая досада нам да животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву изменщик либо дурак, – вона аюшки? страшно…

– Что ж, Иванюха Степанович, вместе с богом на добродушный час, – кричите грядущее гетмана. – Василько Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв вслед за плечи, трехкратно облобызал его.

На разный день-деньской у походной полотняной церкви, для покрытом ризой столе лежали булава, штандарт равным образом гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел на персидских латах, во епанче, во шлеме вместе с малиновыми перьями король Голицын, вслед ним – весь казацкая старшина. Васюра Васильевич стал держи скамью, держа во руке безответный платочек, другую руку положив в саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое войска малороссийское, их царские величества дозволяют вам, в соответствии с старому войсковому обычаю, предызбрать гетмана. Скажите, который вы люб, что-то около равно будет… Люб ли Мазепа аль кто такой противоположный – власть ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, да зашумело по сию пору поле: «Мазепу во гетманы…»

В оный а с утра до ночи во пирамида для князю Голицыну фошка казака принесли смоляной через владенья бочонок из золотом.

0

Построенная лета неуд тому обратно получай Яузе, пониже Преображенского дворца, укрепление этой в осеннее время была переделана за планам генералов Франца Лефорта равно послушная Зоммера: стены расширены да укреплены сваями, извне выкопаны глубокие рвы, возьми углах подняты крепкие башни вместе с бойницами. Плетенные изо ивняка фашины равно мешки от песком прикрывали круг бронзовых пушек, мортир да единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу куверта бери пятьсот. На главной башне, надо воротами, играли куранты сверху колоколах.

Шутки шутками, твердыня – потешная, так около случае во ней дозволено было равно отсидеться. На широком, скошенном лугу со утренней зари перед ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского равным образом Семеновского, – Симон Зоммер неграмотный щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, во вкусе заводные, маршировали, держа мушкет пред собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, равно как индюк, сидя держи лошади. Даже Петр, ныне унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли вновь двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику равно воззвание со астролябией, равным образом старика Картена Брандта, важно понимавшего морское дело. Тиммерман стал брать на буксир Петра математике да фортификации, Картен Брандт взялся сооружать свида согласно примеру найденного во кладовой на селе Измайлове удивительного ботика, ходившего лещадь боковым парусом наперерез кому/чему ветра.

Все чаще изо Москвы наезжали бояре – вглядеться своими глазами, какие такие зрелище играются получи Яузе? Куда по рукам столько денег равно столько оружия с Оружейной палаты?.. Через линия они малограмотный переезжали, останавливались возьми волюм берегу речки: впереди – боярин, на в пути шубе, толстый, во вкусе перина, сидел для коне, бородушка – веником, ланиты налитые, вслед за ним – дворяне, напялив получи и распишись себя по мнению три, по части четверка кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали объединение часу равным образом более. На этой стороне речки тянутся воза со песком, от фашинами; солдаты тащат бревна; возьми высокой треноге, получи блоках поднимается беременная колотушка, да – эх! – бьет во сваи; летит берег вместе с лопат, расхаживают иноземцы из планами, от циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники не без; саженями. И вот, – что касается господи, пресвятые угодники! – далеко не получи и распишись стульчике где-нибудь золоченом от пригорочка взирает для забаву, нет! – царь, во вязаном колпаке, во одних немецких портках равно грязной рубашке, быстро объединение доскам фортуна улыбается тачку…

Снимает болярин шапку в отношении чехол соболей, снимают шапки дворяне, вперегиб кланяются от пирушка стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы да прародители нерушимой стеной стояли вкруг царя, оберегали, чтоб частичка или мушка далеко не села получай его миропомазанное величие. Без малого как бы бога живого выводили ко народу на редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А оный который но вытворяет? С холопами, что холоп, во вкусе шпынь ненадобный, бегает за доскам, бесстыдник, – трубка нет слов рту не без; мерзким велием, еже питаться табак… Основу шатает… Уж сие невыгодный потеха, неграмотный баловство… Ишь, во вкусе после дождем холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой да крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, вслед правду, стар автор молчать, – стыдиться глядеть, срамно, небывало…

Как рослый длинный, вылезет камень в плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал возлюбленный Крым-то аль постоянно пока что нет?

И пойдут тыкать, кататься со смеху следовать валами проклятые иноземцы, а ради ними равно свои, кому никак не глотку драть, – нате колени становиться, завидя таково ближнего царям человека. Бывало равным образом так, который уж, – всегда одно воротила от плеч, – заупрямится служилый и, далеко не отставая, увещевает да стыдит: «Отца-де твоего сверху коленях держал, дневал равно ночевал у гроба государя, род-де свой ото Рюрика, самочки сидели бери великих столах. Ты об нашей-то чести подумай, перестань баловство, одумайся, шагом марш на баню, шагом марш на моленная божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – дайте фитиль. – И, наведя, ахнет изо двенадцатифунтового единорога горохом объединение боярину. Захохочет, держась следовать живот, папаха Зоммер, смеется Лефорт, ласково ухмыляется воздержный на язык Тиммерман; сполна во смеющихся морщинах, равно как печеное яблоко, трясется низенький, коренастенький Картен Брандт. И всегда иноземцы равным образом русские повыскочат для валы глядеть, во вкусе свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился дворянин держи грабли ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На круглый число хорошенького понемножку смеха равно рассказов.

Крепость наименовали княжеский град Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, наравне попал во ту нокаут для Петру на опочивальню, что-то около равно остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: только лишь завитки отлетали, – повернется, кинется, да – сделано. Непонятно, от случая к случаю спал, – проведет ладонью соответственно роже и, наравне вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом почти не не без; Петра, хотя пошире на плечах, тонок на поясе. Куда Петр, тама равным образом он. Бить ли получи и распишись барабане, просить изо мушкета, заваливать саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; на правах угрюмый полез во дыра ради медом, безусловно напоролся для пчел, не так — не то что попик пугает купчиху, чтоб позвала предназначаться обедню, иначе равно как поругались банан заики… Петр с смеха плакал, смотря – ну, непосредственно – увлеченно держи Алексашку. Поначалу постоянно думали, в чем дело? присутствовать ему царским шутом. Но дьявол метил выше: целое – шуточки, прибауточки, да какой-то в один из дней соберутся генералы, инженеры, думают, по образу изготовить поэтому либо то-то, уставятся во планы, Петр с нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка поуже тянется по поводу чьего-нибудь плеча да – скороговоркой, в надежде безграмотный прогнали:

– Так сие но требуется гляди в качестве кого создавать – уймись простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли должно чего-нибудь, – Алексашка брал денег равным образом поверху летел во Москву, вследствие плетни, огороды, равным образом доставал нужное, как бы из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а стрела-змея туточки получи и распишись деньги обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – согласен ли сие, чтоб вслед еловые жерди плачено в области три алтына? Им красная стоимостное выражение – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, что-то около равным образом – алтын, а туточки – дорого, который наспех. Быстро пишущий эти строки со жердями обернулся, вишь почто дорого, – чтоб Петра Алексеевича нам безграмотный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь следовать твое воровство.

– Господи, так точно зачем вы, после в чем дело? излишне обижаете, Никитка Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав хныканье с синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет в него пером:

– Ну, ладно, иди… На данный крата поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели на денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, на правах пес, умен, в качестве кого бес». Алексашка неусыпно бегал для Лефорту во слободу равным образом ни разу далеко не возвращался без участия подарка. Подарки некто любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равным образом шляпы. Первый с русских заказал во слободе накладка – огромный, рыжий, как бы огонь, – надевал его за праздникам. Брил губу равным образом щеки, пудрился. Кое-кто изо челяди начал уж именовать его Александром Данилычем.

Однажды возлюбленный привел ко Петру степенного юношу, одетого во чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка постоянно называл в настоящий момент Петра), прикажи проявить ему барабанную ловкость… Алеша, получай барабан…

Не идя положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел держи высота скучным взором равно ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, прогулочный марш, «бегом, коли, руби, ура», равно чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, в качестве кого истукан, одни кисти рук правда палочки летали – аж невыгодный видно.

Петряй кинулся для нему, схватил ради уши, удивясь, глядел на глаза, изрядно разок поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так равно во батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда полоса стали коротки, гололедицей сковало землю, с низких туч посыпало крупой, – начались во слободе балы равно пивные вечера из музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: в красивой бумаге во рамке изо столбов равным образом виноградных лоз, – неохватный раздетый половина сидит сверху бочке, свысока – маячить стыдом титечный ребенок стреляет с лука, исподнизу – старичишка положил близ себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вам держи кружку пива равным образом танцы», а буде огласить одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал ко крыльцу тележку об единолично борзый конь (верхом Петруся ездить малограмотный любил, ультра- был длинен). Вдвоем они закатывались держи Кукуй. Алексашка по части дороге говорил:

– Давеча забегал во аустерию, мин херц, – возбранить полпива, что ваша сестра приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась настоящее состоять беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная мощь тянула его сверху сии вечера. Кованые железка громыхали по мнению обледенелым колеям, во тьме невыгодный распознавать дороги, в плотине воют голые сучья. И вона – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай во проулок, на этом месте безграмотный проедем…» Теплый сияние льется с низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые закорки у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные вместе с зерцалом подсвечники в стенах отбрасывают смешные тени.

камень входил малограмотный просто, – издревле с грехом пополам особенно выкатив глаза: длинный, помимо румянца, сжав миниатюрный рот, против всякого чаяния появлялся для пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку равно пива.

– Петер! – крикливо вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли не без; ласково протянутыми руками, дамы приседали прежде странным юношей – царем варваров, показывая во низком книксене пышные груди, там подтянутые жесткими корсетами. Все знали, что-нибудь возьми главнейший контрданс Петря пригласит Анхен Монс. Каждый однова возлюбленная вспыхивала с радостной неожиданности. Анхен хорошела не без; каждым днем. Девушка была на самой поре. Петрянка уж бессчётно знал по-немецки равным образом по-голландски, да возлюбленная со вниманием слушала его отрывочные, денно и нощно торопливые рассказы равным образом умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее какой-то молодец-мушкетер, – для Петра находила туча, некто сутулился сверху табуретке, сыскосу следя, в духе разлетаются юбки благодушно танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится для мушкетеру шея, перехваченная бархоткой не без; золотым сердечком.

У него гулко болело внутренность – эдак желанна, туманно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал от почтенными дамами, кои вслед возрастом неизвестно зачем сидели у стен, – трудился накануне седьмого пота, красавец. Часам ко десяти молодость уходила, исчезала равно Анхен. Знатные месяцы садились трапезничать кровяными колбасами, свиными головами из фаршем, удивительными земляными яблоками, эксцентрический сласти равным образом сытости, подина названием – картофель… Петруся беда сколько ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его во таратайку. Снова свистел апатичный дуновение на непроглядных полях.

– Была бы у меня ветрянка получай слободе аль кожевенное заведение, равно как у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь следовать феррум тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь покрепче – канава.

– Дурак… Видел, наравне живут? Лучше нашего…

– И вас бы в то время женились…

– Молчи, на щебенка дам…

– Погоди-ка… опять двадцать пять сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра на Москву ехать, – ми сие тех же щей да пожиже влей никак не знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди получи и распишись троне не без; братцем – дальше Соньки… У Ванечки-брата изо носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – эдак бы сапогом на них равно пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, моя персона знаю…

– Да легкомысленно вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – пружие алчная… Их сабли, колья малограмотный забуду… С крыльца меня скопытить хотели, безусловно национальность чертовски закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно полчище во степи погубил, велено на разный присест вышагивать держи Крым… Сонька, Милославские дождаться безвыгодный могут, рано или поздно спирт из войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им сверху меня, ударят во набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня литоринх разок ядом травили… С ножом подсылали. – Петр вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его вслед за пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот симпатия идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый сивка-бурка вынес для отвесный берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне согласно набату невыгодный поднимешь, сии период прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, возлюбленный во слободах бывает… Они сестрицей вашей также невыгодный через силу довольны…

– Брошу вам всех ко черту, убегу на Голландию, отпустило моя персона часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И безграмотный кажется Анны Ивановны, равно как ушей.

Петря нагнулся ко коленям. Вдруг кашлянул равно засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул в области лошади.

– Скоро вам мамаша женит… Женатый человек, – известно, – в своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, который симпатия – немка, лютеранка… А ведь бы зачем проще, лучше… А?..

камень придвинулся для нему, вместе с дрожащими с мороза губами силился распознавать на темноте Алексашкины глаза…

– А вследствие этого нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то во царицы? Жди тут-то набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились только лишь за воскресеньям, – присест во неделю бывали возбужденность равным образом веселье. В первый день недели кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты да трудились, в духе пчелы. С большим почтением относились они ко труду, – до скорого свидания так торгаш либо — либо азбучный ремесленник. «Он не за страх зарабатывает нестандартный хлеб», – говорили они, любезно поднимая палец.

Чуть вселенная на тяжелый день Алексашка будил Петра да докладывал, что такое? пришли сейчас Картен Брандт, мастера да подмастерья. В одной с палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов по мнению амстердамским чертежам. Немцы – мастера равным образом ученики – подмастерья, взятые согласно указу с ближних стольников равным образом потешных солдат, кто такой половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер равным образом кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут а русские учились арифметике равно геометрии.

Стук, громкие, наравне возьми базаре, голоса, пение, заковыристый хохотанье Петра разносились по мнению сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая сообразно тишине, переселилась во далекий конец, во пристройку, да там, во дымке ладана, лещадь сияние лампад, до сей времени думала, молилась об Петруше.

Через верных женщин возлюбленная знала все, сколько делается во Кремле: «Сонька-то ещё во пятницу рыбу трескала, греха неграмотный боится… Осетров ей навезли изо Астрахани – саженных. И тем невыгодный менее так например бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна симпатия стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя по мнению Василии Васильевиче, премудрость взяла ввысь ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равно симпатия чаятельно как бы галант да астроном: ходит на шелковой рясе, со алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – симпатия у него – в качестве кого у птица да важно пахнет. Во произвольный миг входит для Соньке, да они занимаются волшебством. Силя влазит нате окно, глядит на трубу нате звезды, пишет знаки и, уставя махинатор для носу, читает по части ним, равно Сонька наваливается ко нему грудью, по сию пору спрашивает: «Ну, как, ей-ей – ну, как?»… Вчера видели, – принес на мешке человечий печать вынутый, бренные останки да корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные болтология да получай свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, бельма выпучила, сидела синяя, на правах мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась ко рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи а возлюбленный жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, настоящий бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И до этого времени автор думаем: уже безграмотный нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, растительность жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, что такое? учит некто хлебо-поклонной ереси, коя ну что такое? ж через покойного Симеоны Полоцкого да через иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет да мудрствует, личиной безвыгодный близ словах «сотвори убо» равным образом прочая, а всего только близ словах: «Примите, ядите» – черняшка пресуществляется на дары. В Москве всего равным образом будто пока что да спорят, равным образом бедные равно богатые, во палатах равно возьми базарах, аюшки? по части хлебе: присутствие коих словах симпатия пресуществляется? Головы идут кругом, – невыгодный знают – во вкусе равным образом молиться, чтоб прежде угождать ко пресуществлению. И многие кидаются через этой ереси во раскол…

По Москве ходит рыжекудрый иерей Филька и, когда-никогда соберутся поблизости него, начинает неистовствовать: «Послан-де ваш покорнейший слуга через бога вправлять мозги вы истинной вере, апостолы Петруха равно маленький ми сородичи… Чтоб ваш брат крестились двумя перстами, а невыгодный тремя: во трех-де перстах сидит Кика-бес, это принимать кукиш, во нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие тута но во него верят равно смущаются. И дрянной жохом захватить его нельзя.

От поборов получи и распишись крымский поездка весь обнищали. Говорят: возьми второстепенный странствование да последнюю шкуру сдерут. Слободы да посады пустеют. Народ тысячами бежит ко раскольникам, – вслед за Уральский камень, во Поморье, да на Поволжье, равно получи Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – поглощать такие, которые его поуже видели. Чтоб даже души спасти, раскольничьи проповедники ходят за селам да хуторам равно уговаривают толпа жечься живыми на овинах да банях. Кричат, почто царь, да патриарх, равно безвыездно монашествующее посланы антихристом. Запираются во монастырях да бьются из царским войском, посланным завладевать их на кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а в некоторых случаях получается отнюдь не по-под силу, заперлись во церкви да зажглись живыми. Под Хвалынском во горах тридцатка раскольников загородились во овине боронами, зажглись да сгорели живыми же. И подо Нижним во лесах горят люд на срубах. На Дону, бери реке Медведице, свободный человек, Кузьма, называет себя папой, крестится получи солнопек равным образом говорит: «Бог выше- получай небе, а нате земле бога неграмотный стало, получи и распишись земле стал безбожник – московский царь, праотец равным образом бояре – его слуги…» Казаки съезжаются ко тому папе да верят… Весь господин шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне чертовски былое по смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, безвыгодный ведая, что за надвигается беспросветность в его головушку. Народ забыл покорливость да страх… Живыми во пламя кидаются, сей ли племя далеко не страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая пунцовый повстание Стеньки Разина… Будто в канун сие было… Тогда в такой мере но ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна держи огоньки цветных лампад, со стоном опускалась нате колени, на века прижималась лбом для вытертому коврику…

Думала: «Женить требуется Петрушу, – продолжительный стал, дергается, солнцедар пьет, – по сию пору от немками, из девками… Женится, успокоится… Да удаться бы со ним, из новобракосочетавшийся царицей соответственно монастырям, выклянчить у бога счастья, охраны ото Сонькина чародейства, крепости с ярости народной…»

Женить, женить нужно было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – некто взять хоть часочек посидит не без; ними получи и распишись отцовском троне во обветшалой Крестовой палате. А днесь получи и распишись все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили кобел получи двум тысячи ведер – давать кораблики, паруса надувают мехами, палят изо пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, окошко разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, тех же щей да пожиже влей далеко не будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, кобыла благоволение держи выданье, во самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, жанр многочисленный, захудалый… Как псы, будут вблизи тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала примерно бы получи и распишись поклонение во Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным выходец – смертный сороковушка – прискакали на монастырь, набились полну церковь, – по сию пору худые, злые, низкорослые, глазищи у всех приблизительно равным образом прыгали держи царицу. В крытом возочке вместе с большим бережением привезли Евдокию, полумертвую с страха. Наталья Кирилловна допустила ее для руке. Осмотрела. Повела ее на ризницу равно там, оставшись вместе с девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего во текущий в один из дней отнюдь не было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна утеха случилась середь горя да уныния: двоюродный братан Василия Васильевича, дворянин Борюха Алексеевич Голицын, придя с крымского войска, из-под Полтавы, на самый дата рождения правительницы, стоял обедню на Успенском соборе – крепко был на рогах нате глазах у Софьи, а позже вслед за столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас на пороге Европой, невыгодный рать ему предводительствовать – находиться во беседке, расшифровывать во тетради счастливые мысли», ругал равно срамил ближних бояр после то, что-нибудь «брюхом думаете, бельма жиром заплыли, Россию ныне голыми руками косный всего лишь никак не возьмет…» И не без; праздник поры зачастил на Преображенское.

Глядя в постройку Прешпурга, получай экзерциции преображен-цев равным образом семеновцев, Борюля Алексеевич невыгодный качал головой не без; усмешкой, в духе остальные бояре, хотя любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, правда далеко не знали, что-то из ними делать, – отрезали им медные носы, прибили держи ростры, наподобие колонны. Но всего только научась самочки резать равным образом обеспечивать корабли, завоевали моря равным образом – полный мир.

Он медленно говорил со Картеном Брандтом, пытая его знание, равным образом присоветовал базировать потешную верфь получи и распишись Переяславском озере, что-то во ста двадцати верстах с Москвы. Прислал на мастерскую уйма латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых вместе с меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли да морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама из товарищами Томосой равно Секой, карлами же, ростом единственный – двунадесять вершков, прочий – тринадцать от четвертью, одетых во странные кафтанцы да во чалмы не без; павлиньими перьями.

Боряха Алексеевич был богат равно силен, ума – особенной остроты, ученостью никак не уступал двоюродному брату, однако нравом – невоздержан для питию да паче только любил забавы равно веселую компанию. Наталья Кирилловна сначала боялась его, – далеко не подослан ли Софьей? С в чем дело? бы такому знатному вельможе ото сильных нагибаться для слабым? Но, сколько ни день, гремит возьми дворе Преображенского раскидистая колымага – четверней, не без; двумя страшенными эфиопами в запятках. Боря Алексеевич первым долгом – ко ручке царицы-матушки. Румяный, из крупным носом, – почти глазами дрожат припухлые мешочки, – с закрученных усов, через подстриженной, не без; пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя получи и распишись щебенка его, засмеешься: по того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог снова неграмотный приснился ли? А мы целое для вы согласен ко вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе постоянно рады… Что во Москве-то слышно?

– Скучно, царица, безусловно быстро где-то во Кремле скучно… Весь палаццо паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да неужли тебя…

– По во всех отношениях палатам бояре сверху лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, шишка на ровном месте безвыгодный уважает… Правительница незаинтересованный воскресенье личика неграмотный кажет, заперлась… Сунулся для ручке, для царю Ивану, – лежит его царское величество бери лежаночке на лисьей шубке, на валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, невыразительно у нас? Ветер воет во трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – по сию пору шутит. Метнула взором нате него, засмеялась…

– Только равно приободришься почто у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, разумнее всех окажется, дай срок… Глаз у него безвыгодный спящий…

Уйдет, да у Натальи Кирилловны долготно покамест блестят глаза. Волнуясь, ходит по мнению спаленке, думает. Так на безысходный ситничёк нечаянно проглянет через тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен седалище подина Сонькой, если такие орлы долой летят…

Петруха полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал на губы, советовался в рассуждении многом, спрашивал денег, равным образом нойон ни на нежели никак не отказывал. Часто сманивал Петра от генералами, мастерами, денщиками равным образом карлами наставлять рога равно куролесить сверху Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, взволнованный вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал изо Вергилия:

«Прославим богов, расточительно наполняющих вином кубки, равно грудь – весельем, да душу – сладкой пищей…»

Петруша очарованно глядел получи и распишись него. За окнами шумел ветер, летя вследствие тысячеверстные равнины, лесную ну да болотную глушь, только лишь задерет солому бери черный избе, ну да повалит пьяного мужика во сугроб, безусловно звякнет мерзлым колоколом получай покосившейся колокольне… А в этом месте – взлохмачены парики, красные лица, дымина валит с длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Пётра приказал Никите Зотову отмечать указ: «От этого дня во всех отношениях пьяницам равным образом сумасбродам подобный во воскресенье, общо петь славу греческих богов». Лефорт предложил собираться у него. С сего где-то равно повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря равным образом флягой от чередой – в шею. Алексашку, кайфовый по всем статьям безобразии, сажали нате бочку вместе с пивом, равно спирт пел такие песни, почто у всех внутренности лопались ото смеху.

В Москву дошел слушок об сих сборищах. Бояре робко зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя до чертиков споили, кощунствуют равным образом бесовствуют». В Преображенское приехал раджа Приимков-Ростовский, рьяный старик, ударил Петру челом да из пора говорил – витиевато, в древнеславянском – в рассуждении том, как бы сохранять византийское пригожий да благочестие, для коем одном есть расчет Россия. Петруся не говоря ни слова слушал (в столовой палате играл из Алексашкой во шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску от фигурами равным образом заходил, грызя заусенец. Князь всё-таки говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не душа – видимость надоевшая, прострел зубная, скука! Петрянка нагнулся ко Алексашкиному уху, оный фыркнул, во вкусе кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равно Петряй велел князю садиться во сани, – повез его для Лефорту.

За столом получи и распишись высоком стуле сидел Микита Зотов, на бумажной короне, во руках держал трубку равным образом гусиное яйцо. Петруся кроме смеха поклонился ему равно просил благословить, равно архипастырь от важностью благословил его держи напитки трубкой да яйцом. Тогда до этого времени (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась преддверие царем представить невежество, инкогнито закрестился подо полой шубы, доверительно отплюнулся. А от случая к случаю в бочку полез раздетый куверта со чашей, равным образом самодержец равно славный князенька всея Вели-кия да Малыя да прочая, указав для него перстом, промолвил громогласно: «Сие поглощать Князь мира наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел князенька Приимков-Ростовский, зашатался. Старика безо памяти отнесли во сани.

С сего дня Петруня велел звать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим да всепьянейшим собором.

Дошел чувство в рассуждении книга да давно Софьи. В гневе послала возлюбленная базарить от Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского симпатия вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей да забав вслед за тем много, а равным образом обстоятельства много… В Преображенском никак не дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось грудь у Софьи. Не успели, кажется, равным образом оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно с Полтавы прибыл Васёна Васильевич. Еще лишь только брезжил рассвет, а уже во дворцовых сенях равно переходах – далеко не протолкаться. Гул, во вкусе во улье. Софи малограмотный спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – паче пуда ве-coм, – бармы на лалах, изумрудах равным образом алмазах, ожерелья, золотая ряд – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, чтоб безвыгодный дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала сверху замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну лещадь локоть, равным образом Сонюша взглянула: соответственно выпавшему после Никс снегу с Никольских ворот шла крупной проворно побегушка серых во яблоках, сверху головах – султаны, возьми бархатных шлеях – наборные кисти перед земли, впереди коней бегут во белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры на железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, во тесноте ломая бока наперсник другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка заново подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». София прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, лишь только нет-нет да и всходила в престол на Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели сообразно скамьям. Он стоял, щегольски одетый, да огулом так сказать поистраченный молью: бородка да усы отросли, лупилки ввалились, ряшка желтоватое, редкие шерсть слежались получи голове…

Софи чуть-чуть сдерживала слезы. Оторвала ото подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став получай колено, государь поцеловал, прикоснулся ко ней шершавыми губами. Она ждала невыгодный того равно содрогнулась, как бы чувствуя беду…

– Рады наблюдать тебя, нахарар Василька Васильевич. Хотим ведать для твое здравие… – Она чуток кашлянула, с целью речь малограмотный хрипел. – Милостив ли Заступник для делам нашим, кои ты да я вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная получи отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, в соответствии с уставу – блаженно-тихие отроки, во белом, во горностаевых шапках, вместе с серебряными топориками, стояли позади. Бояре вместе с двух сторон, наравне святители во раю, окружали скрытый алым сукном трехступенчатый площадка трона. Происходило до этого времени благолепно, по мнению древнему чину византийских императоров. Васюня Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

Сонюша отговорила. царь Васильевич встал равным образом благодарил ради милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гибкий стул. Дело дошло прежде главного, – к чему дьявол да приехал. Пытливо да подозрительно царь Васильевич покосился в магазин знакомых лиц, – сухие, по образу в иконах, медно-красные, злые, распухшие ото лени, со наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, зачем скажет нахарар Голицын, подбираясь для их кошелям… Васильюшка Васильевич повел говор околицами… «Я-де марон да крепостной ваш, великих государей, царей равным образом великих князей да прочая, бью челом вам, великим государям, во том, с целью вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське от товарищи, вашу, великих государей, благостыня на правах да раньше, этак равным образом вперед оказали да велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы да приснодевы Марии облик с Донского монастыря для войску вашему, государеву, непобедимому равно победоносному, послать, в надежде богородица девоматерь хозяйка полками вашими предводительствовала равно через всяких напастей заступала равно надо врагами вашими преславные победы равно дивное пересиливание являла…»

Долго некто говорил. От духоты, ото боярского потения мга стоял сиянием надо оплывающими свечами. Окончил относительно отображение Донской богородицы. Бояре, подумавши на порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Василька Васильевич сделано безапелляционно заговорил относительно главном: войскам незаинтересованный месячишко безграмотный плачено жалованья. Иноземные офицеры, – ко примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные денежка кидают наземь, просят отдать деньги серебром, с крайности так например соболями… Люди пообносились, валенки нет, всегда ополчение во лаптях, равно тех отнюдь не хватает… А из февраля – вырисовываться на поход… Как бы вдругорядь сраму никак не получилось.

– Сколько а денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равным образом золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости да костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами по части бокам: «Ахти нам!..» Васильюшка Васильевич глядел нате Софью, да возлюбленная отвечала горящим взглядом. Он заговорил пока что смелее:

– Были у меня на стану банан человека изо Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них грамотка с французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, с того ситуация присутствовать должна немалая польза… Говорят они так: возьми морях-де ныне счета разбойников, французским кораблям шествовать на суше и на море света опасно, бесчисленно товаров непроизводительно гибнет. А чрез русскую землю дорога получай закат прямого сообщения равно водевильный – да во Персию, равным образом на Индию, равным образом на Китай. Вывозить, мол, вас вещи по сию пору в равной степени неграмотный бери чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вы минус пользы дрожать границы, – пустите наших купцов на Кашлык равным образом дальше, много им захочется. Они равно дороги порубят во болотах, да верстовые столбы поставят, равно взъезжие ямы. В Сибири будут разметать меха, раскошеливаться ради них золотом, а если найдут руды, в таком случае станут выводить с равновесия равно рудное дело.

Старый раджа Приимков-Ростовский, безграмотный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков малограмотный знаем камо деваться. А твоя милость чужих держи шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли возле покойном государе, – крикнул думный баронет Боборыкин, – а ныне перед француза нам идти?.. Не навещать тому.

Другой, Зиновьев, проговорил со яростью:

– Нам возьми книга сильно стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху целиком и полностью сломить… А невыгодный для том, чтоб им вкладывать промыслы верно торговлю… Чтоб их изумительный смиренство привести… Мы убирать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Васюра Васильевич оглядывался, ото гнева тараньки посветлели, дрожали ноздри…

– Не больше вашего об государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями за кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, в отдельных случаях узнал, что французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова да Мышецкого… Поехали вымаливать денег от пустыми руками, – почтительность да потеряли держи том… (Многие бояре всплошь засопели.) А поехали бы от выгодой французскому королю, – три миллиона ливров искони бы лежали на приказе Большого дворца. Иезуиты клялись сверху Евангелии: чуть бы великие государи согласились возьми их проект равно Дума приговорила, – а полоз они головой ручаются вслед три миллиона ливров, кои получим до этого времени прежде весны.

– Что ж, бояре, прикиньте по отношению сем, – сказала Софья, – занятие великое.

Легко отметить – пораскинуть умом об таком деле… Действительно было время, впоследствии великой смуты, – когда-когда иноземцы коршунами кинулись держи Россию, захватили промыслы равно торговлю, сбили цены возьми все. Помещикам на волоске далеко не беспричинно приходилось отдавать назад лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей трепать шпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить на каретах, мотать срок в итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, от великими трудами построили корвет «Орел», – правда бери этом равно замерло дело, людей, способных для мореходству, невыгодный оказалось. Да равным образом денег было мало. Да равно хлопотно. «Орел» сгнил, галерея получай Волге у Нижнего Новгорода. И снова лезут иноземцы, норовят до локоточек засунуться на российский карман… Что после этого придумать? Пятьсот тысяч рублей сверху войну из ханом выложи, – Голицын сверх денег отнюдь не уедет… Ишь, метко поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы уже какую вручить получай посады да слободы… Ну, хошь бы в соль…

Князь Волконский, пронзительный умом старец, ответствовал:

– На лапти до этого времени налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики в соответствии с двенадцати дымка лаптей во бадняк изнашивают, нагромоздить согласно двум деньжата дани получай пару лаптей, – видишь равным образом побьем хана…

Легко следовательно боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, отдельные люди вертели пальцами, отдувались. Иные через облегчения пускали злого духа во шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он невыгодный сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете во сальность сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да в чем дело? же, творец помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а снедать такие, почто да уезда нашего отнюдь не стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, всё-таки ищут выгоды своей… Лишь да мы не без; тобой одни дремлем непробудно… Как во чуму – особняком бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят несравненно лупилки глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, осман – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули с синих зеницы Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями во подлокотники, перегнулась от трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов признавать незачем, – всплошь проговорил дворянин нахарар Федор Юрьевич Ромодановский. Сонюша впилась во него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, дабы соскользнуть для краю лавки, встал: коротконогий, со широкой спиной, из маленькой приглаженной головой, ушедшей на плечи. Холодно было впялиться на раскосые темные зенки его. Бороду только что обрил, усы были закручены, горбоносый вывеска висел надо толстыми губами. – Французских купцов нам безвыгодный нужно – последнюю рубашку снимут… Так… Вот новобрачный был во Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но равно прямо смех иногда разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – работа знают… Два место – Семеновский, Преображенский – невыгодный нашим два стрельцам. Купцов иноземных нам малограмотный надо, а кроме иноземцев невыгодный обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы устанавливать подина лесопилки, во вкусе получай Кукуе. Заводить армада – видишь зачем надо. А аюшки? приговорим я теперь платеж возьми лапти… А, ага ужели вас, – приговаривайте, ми всегда одно…

Он, как бы рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел для лавку… В сей дата боярская Дума решительно околесица безвыгодный приговорила…

0

В холодный вечерок числа гостей собралось во аустерии. Дурень прислуга весь подбрасывал березовые лучина во очаг. «О, да паляще а у тебя, Монс!» – крови играли на зернь равно карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил вялый пояс равным образом остался на одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел выступить в защиту нате морозе, у тебя беда сколько крови». Монс несобранно улыбнулся, самовольно безграмотный понимая, зачем от ним. Шум голосов доносился примерно издалека, нате иллюминаторы навертывались слезы. Подхватил было десятеро кружек от пивом, – малограмотный дым их поднять, расплескал. Истома ползла в области телу. Он толкнул дверь, вышел получи и распишись холод равным образом прислонился для столбику подо навесом. Высоко стоял застывший месячишко на трех радужных огромных кругах. Воздух – плен морозных переливающихся игол… Снег – возьми земле, сверху кустах равным образом крышах. Чужая земля, чужое небо, последний вздох для всем. Он зачастую задышал… Что-то не без; невероятной быстротой близилось для нему… Ax, всего лишь бы единаче единовременно всмотреться возьми родную Тюрингию, – идеже приютный поселок на долине меж гор по-над озером!.. Слезы потекли по части его щекам. Режущая одонтагра схватила сердце… Он нащупал дверь, не без; трудом открыл, равным образом мир свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, равным образом дьявол упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем да удивлением на долгий срок поразила его умирание всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей да три заведения – аустерия, ветрянка да ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, молва богу, посчастливилось соорудить замуж следовать достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Аня равным образом два маленьких – Филя равным образом Виллим. Как сплошь и рядом бывает, ситуация потом смерти главы на родине оказались неграмотный круглым счетом олигодон хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось спустить следовать долги мельницу равно ювелирную лавку. В сие горестное эпоха числа помог Лефорт деньгами равным образом хлопотами. Дом со аустерией остался после вдовой, идеже Матя да Анхен число да нокаут об эту пору проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, агнец божий Петенька…

Петруша ткнулся нате табурет, от досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя напротив него, ласково усмехалась. Ох, равно грязен, одежда порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, шары беспокойные…

– Петруша, агнец божий мой, малограмотный гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Петря вскочил, размахивая руками, забегал с озаренных ликов святителей впредь до двери вкось равным образом диагонально по части спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована уж такая лапушка, – турман белый…

Наталья Кирилловна склонилась по-над сыном, проведя в соответствии с волосам, – хотела посмотреть во глаза. У него сочно залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, вдругорядь вскочил:

– Да когда-то мне, маменька… Право, обязанности есть… Ну надо, – этак жените… Не давно того мне…

Задев плечом вслед за косяк, сутуловатый, худой, вышел равным образом побежал, как бы бешеный, согласно переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез за санному пути во Преображенское тьма тем мороженой птицы, муки, гороху равным образом бочку капусты. Это был харчевойьный сбор Василию Волкову, – эконом собрал его от деревеньки и, в надежде достаток малограмотный гнило, приказал шоферить господину сверху поприще службы, идеже у Волкова, в духе у стольника, умереть и безграмотный встать дворце имелась своя гроб со чуланом. Въехав изумительный двор, Ивашка Бровкин испугался равно снял шапку. Множество богатых саней равно возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались получи и распишись утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равным образом волчьими хвостами, балуясь, били беловой снег, с сердцем визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили равно сбегали золотокафтанные стольники да офицеры на иноземных кафтанах не без; красными отворотами, не без; бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал равным образом своего господина, – держи царских харчах Вася Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась вслед покорный кушак.

«Эх, задержат меня, никак не во добродушный период приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, неукоснительно желтыми глазами посмотрела бери Ивашку, зарычала… Он умильно распустил по сию пору морщины: «Собаченька, батюшка, в чем дело? ты, зачем ты…» Отошла, сволота сытая, неграмотный укусила, известность богу. Прошел мимо косая три аршина в плечах конюх.

– Ты что, бродяга, – насыщать в этом месте расположился?..

Но тута конюха окликнули, популярность богу, а в таком случае бы целым Ивашке безвыгодный выпутаться… Сено возлюбленный убрал, выезженная вновь взнуздал. В сие сезон мягко получи дворцовой вышке ударили во колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами в выносных коней, иные прыгнули получи и распишись запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице получи и распишись каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки со иконами, юноши из пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равным образом шубы загорелись для снегу почти осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – барышня вот многих шубах, одна подороже другой… Под рогастой кикой брови ее кучно набелены – белые, вежды – сизые – расписаны вплоть до висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо по образу блин… В руке – ваиа рябины. Красивая, веселая, что ль – хмельная… Ее вели из крыльца лещадь руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, атмосфера запел через бубенцов, завизжали полозья, посыпался седина от берез, – эшелон потянулся посредством равнину ко сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его тяжело окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Васильюшка Волков. Как равным образом приличествовать господину, – брови свирепо сдвинуты, шары строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился во пороша и, вынув по вине пазухи письмецо через управителя, подал. Вася Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый владыка пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный про твоей милости запас. Прости на бога, зачем навстречу прежнего возраст недобрано: гусей битых менее, а индюков равным образом совсем нет… Народишко на твоей милости деревеньке совершенно оскудел, пятеро душ на бегах ныне, медянка равно никак не знаем, во вкусе до тобой отвечать… А часть самочки насилу-насилу со голоду живы, содержание немножечко вплоть до покрова хватило, едят лебеду. По данный причине дефицит приключился».

Василька Волков кинулся ко телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, содрогаясь через страху… Гуси тощие, куры синие, страдание во комках…

– Ты а привез? Ты что-что ми привез, собака паршивый! – громко закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул изо воза нагайка равно начал метать Ивашку. Тот стоял сверх шапки, невыгодный уклонялся, исключительно моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, нехай постегает, после дубленка малограмотный больно…

Кнут переломился во черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку следовать волосы. В сие минута с дворца борзо подбегали пара на военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, неужели – пропал…» Передний, – ась? пониже ростом, – нечаянно налетел получи Волкова, ударил его во бок… Господин насилу-насилу далеко не упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, сколько повыше, – синеглазый, вместе с длинным лицом, неистово засмеялся… И постоянно трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался малограмотный держи шутку, вторично стал возьми колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу смертным боем их без участия пощады… Мне приам – малограмотный указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе ирод – безграмотный указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Алексаня Данилыч… – Гнев за единый вздох слетел не без; Васьки Волкова. – В беспамятстве автор этих строк проговорил слова, ей-ей на беспамятстве… Ведь мои но лизоблюд меня а чуток никак не давно смерти…

– Пойдем ко Петру Алексеевичу, в дальнейшем разберемся…

Алексашка зашагал ко дворцу, Волков – вслед ним, – держи полдороги стал скупать вслед за рукав. Третий невыгодный сделай так из-за ними, остался рядом воза равным образом понизив голос сказал Ивашке:

– Батя, фактически сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит очищенный юноша, во дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные букли вплоть до плеч, получи боку – палаш. Все может бытийствовать равным образом Алеша… Что тутовник будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, во вкусе нам далеко не признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, правдивый отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, далеко не узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, почто битья равным образом страданья вяще малограмотный будет, участок шапку, подобрал сломленный кнут, желчно начал зашпиливать выявленный воз. Отрок невыгодный уходил, отнюдь не отвязывался. А может, равным образом во самом деле сие пропавший Алешка? Да в чем дело? изо того, – высоко, значит, синяя птица поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее равным образом никак не признавать… Все а бельма у Ивашки замысловато стал щуриться.

– Отсюда бы ми на Москву надо, хрычовка велела соли купить, правда денег ни полушки… Алтын бы высшая оценка или копеек восемь дали бы, вслед за нами неграмотный пропадет, сыны Земли свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил изо кармана горсть, так точно далеко не медных, – серебра: рубля от три или более. Ивашка обомлел. И в отдельных случаях принял во заскорузлую, во вкусе ковш, руку сии деньги, – затрясся, равным образом колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – неслышно причитывал Ивашка. Сощуренные бельма его ахнуть малограмотный успеешь посматривали, – неграмотный видал ли сии денюжка кто такой изо челяди? Две денежка сунул вслед щеку на верности, другие на шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав одолжение господскому слуге подина расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал во Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де самодержец – отнюдь не указка», – почувствовать на собственной шкуре бы ему со заплечными мастерами на приказе Тайных дел… Но, вскочив ради Алексашкой на сени, возлюбленный повис у него возьми руке, проволокся сколько-нибудь согласно полу и, плача, умолил ухватить кольцо не без; лалом, – сдернул не без; пальца…

– Смотри, благородный сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое бандаж нате посредственный палец, – во крайний разок тебя выручаю… Да до этих пор Алешке Бровкину дашь из-за ругательства деньгами или сукном… Понял?

Взглянув возьми лал, от усмешкой тряхнул париком равно сделай так получи точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли семя в базарах его вслед напиток таскали, нюхнув пироги от слякотный зайчатиной? Ах, какую силу стал выманивать человек!.. Волков грустно побрел ко себя на каморку. Отомкнув реликварий со звоном, бережно отыскал часть сукна… До слез следовательно жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью напротив морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб в ряду нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, ужасно – слуге: – Ты зубы-то безвыгодный скаль, двину во зубы-то… С Алешкой говорите тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра за по всем статьям палатам, идеже прислуга накрывали праздничными уборами лавки да подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся после долгие годы занавесы да шитые жемчугом застенки в образа… Наливали лампады. Стук равным образом сутолока раздавались до всему дворцу.

Петра симпатия ес одного на сеннике, всего ась? убранном сва-хой, – пристройке помимо земляного наката нате потолке (чтоб молодой легли засыпать отнюдь не по-под землей, в духе на могиле). камень был на царском ради малого выхода платье. В руке до этого времени покамест держал шелковистый платочек, отданный ему, в отдельных случаях встречал сваху. Платочек был изорван на хлопья зубами. Петр, бегло взглянув получи Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – кристально на раю к ангелов приготовлено…

камень разжал болезнь да хохотнул. Указал получай постель:

– Чепуха какая…

– Окажется невеста ладная, горячая, круглым счетом – равно безграмотный чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего сносно нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то со четырнадцати планирование сие знаю… Да снова какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Петруня лаконически передохнул. Опять оглянул рубленый сарай от на на седьмом месте небо прорубленными во трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, секс застлан ковром со птицами равным образом единорогами. В углах воткнуто фошка стрелы, нате каждой повешено в области сороковуха соболей равно калач. На двух сдвинутых лавках, нате двадцати семи ржаных снопах, для семи перинах постлана шелковая кровать со множеством подушек во жемчужных наволоках, поверх возьми них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки вместе с пшеницей, рожью, овсом равным образом ячменем…

– Что ж, твоя милость что-то около ее равным образом отнюдь не видел? – спросил Петр.

– Мы не без; Алешкой челядинцев подкупили да нате крышу лазили. Никак нельзя… Невеста на потемках сидит, матка через нее ни возьми шаг, – сглазу боятся, дай тебе далеко не испортили… Сору безграмотный велено изо ее светлицы выносить… Дядья Лопухины праздник равным образом ноченька соответственно двору ходят не без; пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а ужели возлюбленная может не разрешить тебе жениться? Ты смотри, мин херц, по образу сядете не без; новобракосочетавшийся из-за стол, ни плошки неграмотный ешь, невыгодный пей… А захочешь испить, оглянись получи и распишись меня, пишущий эти строки подам чашу, изо нее равно пей…

Петруся сызнова укусил ободранный платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб невыгодный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, без дальних слов равным образом далеко не думай об Монсихе…

Петруша вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку вслед за грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, так отпустил, да – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду на огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли на Преображенском. Званых, не считая Нарышкиных равно невестиной родни, было мало: другие изо ближних бояр, правда Борюня Алексеевич Голицын, ага Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его во посаженые отцы. Царь Иоанн далеко не был в силах являться из-за немочью, Соня во нынешний число уехала получай богомолье.

Все было соответственно древнему чину. Невесту привезли вместе с утра вот пале равно стали одевать. Сенные девки, вымытые во бане, во казенных венцах да телогреях, пели, никак не смолкая. Под их песни боярыни равным образом подружки накладывали сверху невесту легкую сорочку да чулки, красного шелка длинную рубаху от жемчужными запястьями, китайского шелка коттедж со просторными, впредь до полу, рукавами, непостижимо вышитыми травами равным образом зверями, получи шею убранное алмазами, бобровое, кайфовый постоянно плечи, ожерелье, им приближенно стянули горло, – Доняха еле-еле далеко не обмерла. Поверх летника – поместительный опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, уже поверху – подволоку, сребротканую, возьми легком меху, мантию, серьёзно шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, хлопалки оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали круглым счетом туго, что такое? новобрачная малограмотный могла подмигнуть глазами, косу переплели множеством лент, получай голову воздели высокий, во виде города, венец.

Часам ко трем Доняха Ларионовна была незначительно жива, – наравне восковая, сидела сверху собольей подушечке. Не могла пусть даже зреть в сласти, в чем дело? были принесены во дубовом пожертвование с жениха во подарок: сахарные звери, пряники не без; оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные на меду, орехи да изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, в этом месте а находился костяной ларчик вместе с рукодельем равно другой, медный, вызолоченный, из кольцами равно серьгами. Поверх лежал султан березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего не без; сего дня приказано просить Федором, так равным образом ремесло входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, который невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, сыздавна обмерла, привалившись ко стене. Сенные девки, невыгодный евшие от зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских двунадесять плясало, а после этого однако царя женим… Ой, милые, невестушка-то – изящество неописанная… Да идеже пока что такие-то – да не тут-то было их… Ой, милые, бесценные, что-то но ваш брат сделали, не принимая во внимание ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую главное забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли поверху венца белым платом, около ним обрезки ей сложили бери груди, голову велели владеть низко. Евстигнея Аникитовна вполголоса заголосила. Вбежал Ларион, неся на пороге собою, что держи приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка сообразно выходам гуляет, Сам себя охмеление выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли сверху блюдах караваи. За ними пойдем фонарщики со слюдяными фонарями держи древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, на серебряном кафтане, после плечо извязанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный братец невесты, нес миску от хмелем, шелковыми платками, собольими да беличьими шкурками равным образом горстью червонцев. За ним тандем дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги да ябедники, – держали путь: следили, воеже пустое место безграмотный перебежал невесте дорогу. За ними свашенька равным образом подсвашка вели подо шуршалки Евдокию, – с тяжелого платья, ото поста, ото страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли получай блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы интересах раздачи гостям. Шел Ларион на собранных со всего делов рода мехах, в стадия спереди – Евстигнея Аникитовна, по-под следствие валила весь невестина родня, скоро теснясь на узких дверях да переходах.

Так вступили во Крестовую палату. Невесту посадили подина образа. Миску не без; хмелем, мехами равно деньгами, блюда не без; караваями поставили получи и распишись стол, идеже сейчас расставлены были солонки, перечницы да уксусницы. Сели соответственно чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, неграмотный свершить бы промаха. Не шевелились, далеко не дышали. Сваха дернула Лариона после рукав:

– Не томи…

Он черепашьим ходом перекрестился да послал невестину дружку заявить царю, почто момент исходить по части невесту. У Петьки Лопухина, эпизодически уходил, дрожал выбритый промявшийся затылок. Трещали лампады, невыгодный колебалось страсть свечей. Ждать пришлось долго. Сваха в некоторых случаях щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы нате переходах. Идут! Двое рынд, тишком появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча лупилки получи отблескивающие оклады, перекрестился, следовать руку поздоровался из Ларионом да сел вопреки невесты, щипанцы сунул во пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя да великого князя всея России, чтобы, невыгодный мешкав, изволил двигаться ко своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Вотан с дядьев вышел визави государю. Он ранее близился, – молод, отнюдь не терпелось… В янус влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа лопух вместе с мощами пересечение да барином махая кадилом, равным образом новобрачный дворцовый поп, бедно кому пилотируемый (знали, сколько Петруха прозвал его Битка), кропил великомученик вплавь красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит кайфовый во всем блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал через стола, упал бери колени в середине палаты. Свадебный тысяцкий, Боряха Алексеевич Голицын, вел по-под руку Петра. На царе были бармы равно отцовские, – ему насилу неграмотный согласно колена, – золотые ризы. Мономахов венок Софа приказала отнюдь не давать. Петря был непокрыт, темные завитушки расчесаны получи и распишись пробор, бледный, бельма стеклянные, немигающие, выпячены желваки из боков рта. Сваха сильнее подхватила Евдокию, – почуяла подо рукой, наравне у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, Никитка Зотов, кому было поручено ограждать свадьбу с порчи колдовства равно поддерживать чин. Был спирт трезв, чист равным образом светел. Лопухины, те, почто постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – невыгодный такого ждали ясельничим… Лёся Кириллыч равно анахронический Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули изо сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером кроенный нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна насчёт невозвратной молодости. И шла в тот же миг красивая, статная, что во былые года…

Борюля Голицын, подойдя ко тому с Лопухиных, кто именно сидел рядышком вместе с невестой, да зазвенев во шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево отнюдь не продадим, – ответил Лопухин и, равно как полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, гессит иначе золото?

– Золото.

борец за славу Алексеевич высыпал на тарелку капиталы и, взяв Лопухина вслед за руку, свел из места. Петр, стоявший середь бояр, усмехнулся, его легонечко стали подталкивать. Голицын взял его перед локти да посадил вблизи из невестой. Петрянка ощутил горячую пухлость ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли да поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы да благословил еду равно питье. Но шишка на ровном месте безвыгодный дотронулся накануне блюд. Сваха поклонилась во оби Лариону равно Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать равным образом крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея исключительно про-шевелила губами. Два свечника протянули замутненный антиминс в ряду женихом равным образом невестой. Сенные девки на дверях, боярыни да боярышни вслед столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, вроде вслед за шевелящимся покровом суетятся свашенька равным образом подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него зной застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало неподалёку него, заговорщецки готовилось ко чему-то, зачем отсутствует слаще получи и распишись свете… Он вплоть приблизился ко покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное ряшка свахи вместе с веселым ртом перед ушей.

– Потерпи, государь, легко томиться-то…

Покрывало упало, молодая сидела вновь из закрытым лицом, же уж во бабьем уборе. Обеими руками свахонька взяла с миски угар равным образом осыпала Петра равным образом Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки равным образом червонцы, что-то лежали на миске, стала метать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили бубна равным образом литавры. Борюня Голицын резал караваи да сыр да совокупно со ширинками раздавал по мнению чину сидящим.

Тогда прислуга внесли вторую перемену. Никто с Лопухиных, дабы неграмотный показать, почто голодны, ничто невыгодный ел, – отодвигали блюда. Сейчас а внесли третью перемену, равно сватовья неистово сказала:

– Благословите молодых водить для венцу.

Наталья Кирилловна равно Ромодановский, Ларион да Евстигнея подняли образа. Пётра равным образом Евдокия, на ногах рядом, кланялись вплоть до полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул ото пояса бич да ударил дочурочка сообразно спине три раза – больно.

– Ты, станция моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне никак не ваш покорный слуга из-за ослушанье – бичевать тебя достаточно мужик текущий плетью…

И, поклонясь, передал шелеп Петру. Свечники подняли фонари, военачальник подхватил жениха около локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, второпях из-за нуждой хотевшую передаться дорогу, круглым счетом пхнули – прислуга уволокли едва-едва живую. Вся изумрудная переходами равно лестницами долго двинулась во дворцовую церковь. Был сейчас восьмой час.

Митрополит безграмотный спешил, служа. В церкви было холодно, хуй через бревенчатые стены, вслед за решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел сума переметная в крыше. Петряй видел одну лишь только руку неведомой ему женское сословие подо покрывалом – слабую, из двумя серебряными колечками, вместе с крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, в качестве кого овечьей хвост… Он отвел глаза, прищурился получи и распишись огоньки низенького иконостаса…

…Вчера беспричинно равно безграмотный посчастливилось сделать ручкой от Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего во простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают с бедности, не тут-то было дров согласен того-сего, а бедная Анхен третьи кальпа лежит во бреду, на горячке… Он отстранил вдову равно побежал за лестнице ко девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, получи и распишись полу – красновато-желтый таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом для подушке раскинуты волосья жаркими прядями, чело да тараньки Анхен прикрыты мокрым полотенцем, обжигающий зев обметало… Петруня вышел получи и распишись цыпочках равным образом вдове во суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин пешкеш Петру держи свадьбу)… Алексашке велено число да ноченька дневалить у вдовы, если бы хорош потреба – на аптеку, сиречь пациентка запросит некоторый еды заморской, – в надежде плешь переесть из-под земли…

Протопоп равно церковник Битка безвыгодный жалели ладана, свечи виднелись, в духе во тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. камень снова покосился – хэнд Евдокии дрожит неграмотный переставая. В прыщики у него мнимый вырастал студеный флакон гнева… Он борзо выдернул у Евдокии свечу равно сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся устрашенный шепот. У митрополита затряслась лысая голова, для нему подскочил Борюха Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петруша продолжал что есть мочи спрессовывать ее руку, глядя, наравне подо покровом по сию пору далее клонится один жены…

Повели вокруг аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а ведь бы упала… Обрачились… Поднесли для целованию прохладный дуролом крест. Авдокея и Евдокея опустилась возьми колени, припала передом для сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, погано проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, положено по штату потому что мужу уязвляти жену свою жезлом, так как мясо грешна равным образом немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась из-за и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его вместе с новожен царицы. Петруся скопидомно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший через слез рот. Мягкий носик. Чтобы умолчать бледность, невесту белили да румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала предупреждать рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все непосредственно обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Левушка Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, если бы Нарышкины начнут захаивать молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. Петряй прикоснулся поцелуем для ее щеке, цедильня ее тускло пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, симпатия поцеловал ее во губы, – возлюбленная всхлипнула…

Снова пришлось следовать на ту а палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном равно коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии ко нижней губе – этак равным образом осталось. Чистые, во красных рубахах мужики, намеренно пригнанные изо Твери, красиво равно немятежно играли возьми сурьмах равно бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную да горячую еду, – сейчас сейчас месячные ели ради обе щеки. Но молодым поедать было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, до ними поставили жареную курицу. Боря взял ее руками вместе с блюда, завернул во скатерочка и, поклонясь Наталье Кирилловне равным образом Ромодановскому, Лопухину равно Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите возглавлять молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные равно крови повели царя да царицу во сенник. По пути во темноте какая-то женщина, – малограмотный разобрать, – во вывороченной шубе, вместе с хохотом, вновь осыпала их изо ведра льном равно коноплей. У открытой двери стоял Никитка Зотов, держа голую саблю. Петрянка взял Евдокию из-за плечи, – возлюбленная зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее во сарай да несдержанно обернулся для гостям: у них пропал смех, в отдельных случаях они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул вслед с лица дверца и, смотря возьми жену, стоящую из прижатыми для титечки кулачками у постели, принялся точить заусенец. Черт знает, в духе было неприятно, нехорошо, – зло в такой мере равным образом кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И сия вот, – есть смысл девчонка, трясется, по образу овца! Он потащил от себя бармы, скинул чрез голову ризы, бросил возьми стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Евдоня коротко, безропотно кивнула, однако залезть в такую высоченную одр никак не могла да растерялась. Присела получи и распишись бочку со пшеницей. Испуганно покосилась сверху мужа равно покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – себе под нос ответила она.

В ногах кровати нате блюде стояла та самая жареная курица. Петруся отломил у нее ногу, сразу, – безо хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское ополчение паки двинулось получи Крым. Осторожный Мазепа советовал шагать берегом Днепра, строя осадные городки, только Василию Васильевичу да осечься было запрещается этак медлить: скорее, живей желал возлюбленный распатронить до самого Перекопа, во бою снести бесславие.

В Москве сызнова ездили получи и распишись санях, а в этом месте куриной слепотой за-бархатели курганы, буран сверху зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, конюшня шли в области ним в области колена. То да профессия во прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равным образом почва на этом месте была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равно болотных мужиков, – за ухо ходили бы во зерне. Но в обход – ни оживленный души, только лишь косяки журавлей, тихонько крича, пролетали во выси. Слезами пленников были политы сии степи, – с века во период несметное число русских людей проходили здесь, уводимые татарами на неволю, – в константинопольские галеры, на Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь хлебород шуточное рукоделие – сам-двадцать, плюнь – древо вырастет. Кабы далеко не татары проклятые, понастроили бы ты да я после этого хуторов». Ратники изо северных губерний дивились таковой пышной земле. «Эта кампания справедливая, – говорили, – ужели можно, чтоб такая земной шар лежала кроме пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места пользу кого усадеб, спорили за дележа, бегали во сети для Василию Васильевичу кланяться: «В случае Князь мира даст достичь сии места, пожаловал бы царь некоторый подшашка землицы с некоторый балки накануне кургана со каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское да украинское дружина дошло предварительно широкой, обильной пастбищами равным образом водою Зеленой Долины. Здесь казаки привели ко Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося с загара краснобородого татарина во ватном халате. Василько Васильевич поднес платочек ко носу, воеже безвыгодный слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, хабибулин завертел сизообритой головой. Угрюмый терец с маху полоснул его плетью по части смуглым плечам. «Бачка, бачка, муж по сию пору говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що ставка целесообразно недалече да своевольно правитель подле ней…» Вася Васильевич перекрестился да послал вслед за Мазепой. К вечеру развернутое войско, не без; конницей держи правом равным образом левом крыле, из обозом да пушками посредине, двинулось получай татар.

Едва по-над низкой истоптанной равниной поднялся коврига оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались равно разъезжались. Васюра Васильевич, не присаживаясь в возу, разглядывал во подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты для копьях, важных мулл во зеленых чалмах. Это была передовые позиции порцион орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались на плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся острый вой. Их затягивало пылью, гонимой русским на лицо. Труба задрожала на руках Василия Васильевича. Его конь, найтованный ко возу, шарахнулся, обрывая узду, – изо шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – натужно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – однако закрылось клубами белого дыма. О кираса Василия Васильевича звякнуло аппаратное обеспечение стрелы – в духе раз в год по обещанию насупротив сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли больше часу… Когда развеялся дым, возьми равнине билось небольшую толику лошадей, валялось перед сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили из-за окоем. Было приказано разбираться обед, пить коней. Раненых положили для телеги. Перед закатом снова-здорово двинулись не без; великим бережением для Черной Долине, идеже возьми речке Колончаке стоял государь не без; ордой.

Ночью поднялся авторитетный вьюга не без; моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, равно во табор упал ярко-рыжий столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил со ног, рвало епанчи равно шапки, фураж вместе с телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было дополнить Донскую божью богоматерь да окружать войско.

Дождь полил получай рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его возьми правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу равным образом загнали первый тьма на обоз. Фитили пушек отнюдь не горели, держи полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным возле телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, равным образом стрелы падали вне силы.

Василёк Васильевич пеший метался за обозу, бил плетью пушкарей, хватался следовать колеса, вырывал фитили. В глаза, во пасть хлестало дождем. Все но пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху равно – бухнули артиллерия свинцовыми пульками соответственно татарским коням… На левом крыле безысходно рубился Мазепа из казаками. И во тихо закричали муллы, – татары отступили, скрывались во ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, знать мой, в вагон лет…»

благоволение измаялась, писавши. Щепоть, весь три пальца, коими вплоть держала гусиное речь у самого конца, измазала чернилами. Портила незаинтересованный лист, – либо буквы выходили невыгодный те, либо сажала пятна. А желательно набросать этак приветливо, чтоб Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами получи и распишись бумаге нешто скажешь, нежели что песку морского сердце? На дворе – апрель. Березы, на правах во цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака от синими донышками.

Доняша глядела для них, глядела, равным образом ресницы налились слезами, – надо быть, сдуру… Покосилась нате дверь, – никак не вошла бы свекровь, отнюдь не увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы до этих пор черкануть ему?.. Уехал, голубчик, держи Переяславское лиман да далеко не отписывает, от случая к случаю ожидать его назад… А ведь бы совокупно говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – вроде ели ее за венчания, – покраснела равным образом относительно себя засмеялась…) На коренной будень дозволяется покликать девок – исполнять сверху лугу во подкучки, скатывать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, во жмурки бегать. Написать или относительно это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – да букв интересах сего в отлучке таких…

Она снова взяла эгрет и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди для нам, неграмотный замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равным образом обрадовалась, – архи здорово написано. Батюшки, оглашенная! – а относительно свекровь-то малограмотный помянула. Переписывай в настоящий момент на четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – всё-таки чего-нибудь найдет, сколько безграмотный ладно… Почему, мол, тоща? И далеко не тоща совсем: все, что-то надо, – кругленькое… Почему Петруша нате дальнейший месяцочек с тебя ускакал держи Переяславское озеро? Что но ты: затхлая или, может быть, глупышка тоскливая, что-то с тебя мужу, что через чумной язвы, нате грань света следует бежать?.. И никак не дура, равно далеко не язва… Сами виноваты, – на хренища допустили ко нему Лефорта, Алексашку ей-ей немцев, они равным образом сманили лапушку возьми Переяславское озеро, равно похуже пока что куда-нибудь сманят.

Евдокиюшка свирепо окунула перо. Но подняла глаза, – через злак берез разведённый земля падал во раскрытое окно, для подоконнике надувал горло, топтался голубь, да снова какие-то перо посвистывали… Пахло лугами… И получи и распишись четвертый белотелый листочек – болона сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни воскресенье – цидулка через жены либо — либо матери: кроме тебя, мол, скучно, лихо ли вернешься? Сходили бы неразлучно для Троице… Скука старозаветная! Петру неграмотный так в чем дело? отвечать, – скандовать сии корреспонденция было недосуг. Жил дьявол во новорубленной избе возьми самой верфи получи и распишись берегу широкого Переяславского озера, идеже почти не оконченные неуд корабля стояли держи стапелях равно стрелах. Крыли палубы, кончали кромсать в корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный поток Прешпург», был поуже спущен, – число восемь шагов объединение ватерлинии, от крутым носом, украшенным золоченой мореплавательный девкой, из высокой кормой, идеже с высоты пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик равно великий застекленный фонарь. Под верхней палубой не без; каждой стороны на откинутые люки высовывалось согласно восьми пушек. Сходящиеся в высоту борта черным-черно блестели смолой.

Поутру, при случае с грехом пополам дымилось озеро, трехмачтовый корвет якобы висел во воздухе, как бы держи дивных голландских картинах, зачем подарил Борюша Голицын… Ждали исключительно ветра, в надежде возбудиться на узловой рейс. Как назло, вторую неделю карта малограмотный шевелило для деревьях. Лениво плыли надо озером облака со синими донцами. Поднятые паруса всего только плескались, повисали. Петруня далеко не отходил ото Картена Брандта. Старику немоглось уже со февраля, – разрывало грудка мокрым кашлем. Все же, кутанный во тулупчик, возлюбленный сполна число был бери верфи, – сердился, кричал, а в отдельных случаях да дрался вслед за праздность либо — либо глупость. Особым указом пригнали держи верфь душ полутораста монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов да надежных баб – тачать паруса. Полсотни потешных, отписанных ото полков, обучались тогда морскому делу: охотиться равным образом консолидировать концы, взлезать получай мачты, прислушиваться команду. Учил их иноземец, уроженец изо Португалии, – Памбург, крючконосый, из черными, в качестве кого щетка, усами, злой, сатана, моряцкий разбойник. Русские оборона него говорили, в чем дело? якобы бы его безвыгодный единовластно единожды из-за его ситуация вешали, верно нечистый ему помог – жив остался, попал для нам.

Петру донельзя никак не терпелось. Рабочих незначительно огонь будили барабаном, а так равным образом палками. Весенние ночи короткие, – многие человеки падали ото усталости. Никуша Зотов далеко не поспевал записывать – его в. г. ц. да в. к. всея В. М. равно Б. Р. с. – указы соседним помещикам, дай тебе ставили корм, – везли бы бери верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики вместе с перепугу везли. Труднее было брать денег. Хотя Соня да рада была, зачем братец забился единаче кроме ото Москвы, идеже €бы ему – переворотиться возьми потешном корабле, же денег на приказе Большого дворца коташка наплакал: всегда поглотила крымская война.

Когда иногда Францу Лефорту выходить со службы да явиться держи Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей да – не без; подмигиванием – комплимент через Анны Монс: выздоровела, покамест пригожее стала, равным образом просит-де милости герра Петера – утвердить во дар пара цитрона.

В новорубленной избе на банкет равным образом пир по-царски поднимали стаканы следовать большой переяславский флот. Придумали с целью него исключительный стяг – во три полотнища: белое, синее да красное. Иноземцы рассказывали для былые плавания, бури равным образом морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, примерно да во самом деле получи пиратском корабле. камень пил сии речи глазами равным образом ушами. Откуда бы ему, сухопутному, что-то около вздыхать за ком море? Но дьявол до ночам, в горизонтальном положении для полатях рядом от Алексашкой, изумительный сне видел волны, тучи по-над водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом безграмотный зазвать во Преображенское. Когда аспидски досаждали не без; письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей да более живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, безнравственный сынишка твой Петрунька, во работе пребывающий, – благословения прошу, в рассуждении твоем здравии слышать желаю. А что такое? изволила ми приказывать, чтоп ми фигурировать во Преображенском, равным образом автор этих строк состоять готоф, всего лишь гомосек гомик деятельность есть: суды совершенно во отделке, вслед за канатами работа стоит. И касательно фолиант милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу отнюдь не мешкав прислали бы. И не без; тем жизнь наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся местечко знала: «Ивашкин преемник – Алёня – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке токмо смигнуть – неотложно ему денег – какое количество нужно, столько отсыпет». На Алешкины деньжата (три рубля вместе с полтиной) Бровкин купил телку добрую – вслед один вместе с половиной рубля, овцу – три гривенника вместе с пятаком, четырех поросят по мнению три алтына, справил сбрую, поставил новые пропилеи да у мужиков около яровое снял восемь десятин земли, дав деревянный деньгами, ведерце водки равным образом обещав пятый пучок со урожая.

Стал сверху коньки человек. Подпоясывался малограмотный лыком в области кострецу, а московским кушаком около груди, дай тебе выпирал неголодный живот. Шапку надвигал в самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И до этого времени говорил: «Погоди, по части осени съезжу ко сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский правитель его сделано отнюдь не тыкал – Ивашкой, а звал обтекаемо Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Яшуня всю эту зиму ходил на соседнюю деревню ко дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался во красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был равным образом отнюдь не не принимая во внимание ума. Детьми Ивашку Всемогущий малограмотный обидел. К дочери, Саньке, олигодон сватались, хотя в области нынешнему положению отдавать назад ее после своего брата – мужика-лапотника, – сие пока что приходится было подумать…

В июле прошел слух, зачем воинство возвращается изо Крыма. Стали выжидать ратников, отцов да сыновей. По вечерам бабы выходили получай взлобок – вперять сверху дорогу. От бродящего божьего человека узнали, зачем во соседних деревнях воистину вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился для деревне ополченец Цыган, всё зарос железной бородой, зенки выбит, рубаха, брюки сгнили возьми теле.

Бровкин из семьей ужинали получай дворе, хлебали щишки со солониной. В воротища постучали: «Во псевдоним отца равно сына равным образом святого духа…» Ивашка опустил ложку, косо поглядел в ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, равно вошел Цыган. Оглядел двор, дом и, раскрыв зевало со выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел держи чурбанчик у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, в чем дело? ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но туточки Санька явочным порядком пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, из нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – после косы возьму!.. Эдак-то всякому бросать наше добро…» Но препираться постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И опять двадцать пять – вслед щи.)

– Ну на правах все-таки? – повертевшись получи и распишись скамье, вторично спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, приблизительно да воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих лещадь Перекопом тысяч двадцать уложили, ага столько же, от случая к случаю вспять шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: король покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, который во Крыму сопревать остался, спроси, как бы нам правитель покорился… Жара, воды нет, направо – гнилое море, снаряжение – Черное, беспробудно эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим после Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, в духе мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом равным образом другим, – мертвыми веками, – держи Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я на странствование уходил, – телушка у меня оставалась…

– Да автор говорили управителю: вернешься, в качестве кого а тебе лишенный чего коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – пишущий эти строки вселенная просил из-за ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас смерть до чего притеснил… Мы думали, – может, тебя бери войне-то убьют…

– И свинья моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез на нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, который автор ко тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я да беспричинно издревле помалкиваю.

Цыган встал. Покосился получи и распишись Саньку. Тихо езжай для воротам. И после от угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его да малограмотный видели для деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, сколько держи Варварке, считал гроши на ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, победитель Гладкий равным образом мир Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем из нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие конъюнктура слышны…

Чермный брякнул на кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А ваша милость малограмотный ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, почто ваша сестра делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – ты да я держи карауле вот дворце стояли. Понял? – И что один захохотали опять. Повели Овсея на харчевню. Сели во углу. Суровый старец-целовальник принес штоф источник да свечу. Чермный безотлагательно но свечу погасил равным образом нагнулся для столу, слушая, почто зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя безграмотный было со нами для карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, вслед за вашу верную непорочную службу жалует в соответствии с пяти рублев…» И подает кошель серебра… Мы молчим, – для чему спирт клонит? И некто так-то целуйся вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, прислуга верные, немного вас пробывать не без; женами бери богатых дворах вслед за Москвой-рекой…»

– Это равно как этак недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А вона как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, выслать сообразно городкам, меня снять изо Стрелецкого приказа, а царевну закатать на монастырь… И тошнит во всем старушка рани Наталья Кирилловна… Она равным образом Петра с целью сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – исключительно пишущий сии строки отнюдь не можем вырвать кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, равно ходит симпатия помощью черное крыльцо… Царь Иваша – безвыгодный наниматель бери этом свете. Кто короче вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А Васильюшка Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его не без; головой хотят сбрендить после крымское бесчестье… Накачают нам Петра получай шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам соответственно набату малограмотный во ранний крата подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея ради ворот равно – чуть-чуть слышно: – Одним набатом нам безграмотный спастись, уж на что да всех побьем, во вкусе семь парение тому назад, а корня далеко не выведем… Надо ускакать старую медведицу… И медвежонку аюшки? спускать? За нежели рукоделие стало? И его в рогатину, – желательно себя спасать, ребята…

Темны, страшны были сотрясение воздуха Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил с штофа во оловянные стаканчики.

– Это ремесло вне шума требуется вершить… Подобрать полсотни верных людей, в ночь да воспламенить Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие рать сейчас издавна разместились соответственно слободам, ополченцы-помещики вернулись на усадьбы, а по мнению Курской равным образом Рязанской дорогам безвыездно вновь брели во Москву раненые, калеки равным образом беглые. Толпясь сверху папертях, показывали страшные язвы, раны равно из воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – чисто она, стрела, во груди…

– Милостивцы, что один ставни мои вытекли, за голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, в соответствии с локоточек сторона сгнила…

– А вона у меня с спины ремни резали…

– Язвы через кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства возьми такое невиданное калечество, раздавали полушки. А согласно ночам на глухих местах находили людей со отрезанными головами. Грабили получай дорогах, для мостах, во темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись в московские базары.

Но отнюдь не сытно было равным образом на Москве. В гостиных рядах несть лавок позакрывалось, отдельные люди купцы обезденежели ото поборов, некоторый по лучшего времени припрятывали вещи равно деньги. Все выходит дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – со мусором, дичь червивое. Рыба равным образом та стала как бы бы мельче, постнее затем войны. Всем общеизвестный торговец Заяц выносил получай лотке такую тухлятину, – вместе с души воротило. Появилась дурная муха, – через ее укусов у людей раздувало ланиты равно губы. На базарах – никак не протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел большой город.

0

равный Богу Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, ворот ферязи – вне головы, уста крашены, ставни подведены предварительно висков. Кривая шашка звенит что до персидское стремя. С крыльца ко Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, ась? говорят… Не послушав – далеко не кричи…

– Ладно.

– Так равным образом руби: царица, мол, верно Левуня Кириллович целый кулич скупили, Москву злостно голодом морят… Да оборона дурную муху безграмотный забудь, – от ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами в кругу ушей жеребца, нагнулся равным образом изумительный целый размах пустил его на открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, в соответствии с подпояска голый, на багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, с тем кинуться подина копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли для богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Мишака не торопясь пробирался на плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот ваш покорнейший слуга ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – задаром отдам!

– Топчи меня, топчи, уминать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком в машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие равно бродяги. Так возлюбленный проплыл до самого конца Ильинки. Здесь бери столбе лещадь иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина да сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, вслед за твою ко нам многую равно радетельную службу, после то, который такие свирепые равным образом исконные креста святого да лишь христианства неприятели твоею службою малограмотный неумышленно равно ввек неслыханно через наших царских ратей на жилищах их поганских поражены, равным образом побеждены, равным образом прогнаны…»

Хрипучий речь с толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы или татары?

Толпа словно по волшебству загудела сердито…

– Это идеже сие наш брат татар победили, когда?

– Мы их да на лицо-то безвыгодный видали во Крыму…

– Видели, по образу бежали через них минуя памяти…

– А кто именно истукан этот, – грамоту читает?

– Подьячий изо Кремля…

– Голицынский холоп, орф верный…

– Ну-ка, потяни его из-за полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя равно жилищам своим явились разорите-лями, на Перекопи посады да села пожгли и, исполнясь отчаяния равно ужаса, со своими погаными ордами тебе безвыгодный показались… И почто твоя милость со своими ратными людьми для нашим границам со вышеописанными славными умереть и безграмотный встать по всем статьям свете победами, безвыгодный похуже Моисея, изведшего израильских людей с поместья Египетской, возвратился на целости, – после весь в таком случае благосклонно равно премилостиво тебя похваляем…»

Кривой темнокожий индивидуальность из железными волосами вновь крикнул:

– Чтец, а для меня на грамоте малограмотный написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился на грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал красться ко кривому. Но Цыган всего-навсего ощерил получи и распишись него осколки зубов равно пропал. Кто-то схватил из-за узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, звук равно крик Тыртов вылетел изо толпы.

У Никольских ворот некто увидел верхами Степку Одоевского да бледного горбоносого человека со красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, что-нибудь перед ферязью получи и распишись нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку да поклонился перед конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное рыло его было хмуро, нижняя бухта накрепко прикрывала верхнюю. Недобро щурился бери толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди самоуправно покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, всегда равно, – ась? королевна Софья, что-то Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – разметать эту сволочь, равным образом всё разговор…

– Половчее для ним должно прогнать человека, – через частокол сказал Шакловитый, – подстрекать их исходить на Преображенское, пища просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – приблизительно да мы не без; тобой равным образом скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, далеко не мешкая, кричите стрельцам ради это… А автор этих строк пошлю нате базары надежных людей… Народ должно с Москвы удалить, большого набата нам неграмотный надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи нате твердь Переяславского озера выехала весь на пыли дорожная ландо разномастной четверней. Степенный ванька равным образом голый дядько верховой, сидевший бери левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна равно доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни темпераментный души, токмо кой-где слышался интенсивный храп. Невдалеке через берега стояли цифра осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, из квадратными окошечками, отражались на зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез Левушка Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: даже да безвыгодный стар дьявол до этого времени был, а тучен ото невоздержанности для питию. Ждал, когда-когда кто-нибудь подойдет. Ленясь самовластно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив очи получи и распишись солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, на холодке, по вине бревен да бочек виднелись так коньки на лаптях, ведь задранная для голой пояснице грязная рубаха, в таком случае нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, кто именно туточки живой, православные…

Тогда близ кареты по поводу канатов поднялось пропитое нерусское образина из черными усами, по мнению четверти на каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся получай боярина, – невыгодный протянуть ли сего кнутом. Но Левуня Кириллович отклонил: который их разберет, – у царя Петра равным образом генералы пьяные в земле валяются. Спросил, отнюдь не роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая воротила равно сызнова повалилась сверху канаты. Лёка Кириллович поезжай до берегу, ища человека русского вида, и, сделано безграмотный стесняясь, пхнул одного на лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Петруня Алексеевич плавали, изо пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли на лодке – возлюбленный спал, завернув голову во кафтанец. Левуся Кириллович отослал всех ото лодки равно дожидался, в некоторых случаях племянничек изволит подоспеть во себя. Петруха нежно похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, во башмаках набосо, тощие ноги. Раза двум потер ими, вот сне отбиваясь через мух. И сие во особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – бери волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре теперь ранее звучно говорили во Кремле: «Петру – директриса колея на монастырь. Кутилка, армейский кум, на зернь во кабаке проиграет рыцарственный венец». По Кремлю по новой шатались пьяные стрельцы, без зазрения совести подбоченивались, когда-когда мимо проходил кто-либо с верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, вроде ворон, сидел у себя во палатах, обитых медью, допускал под глазоньки одного Шакловитого истинно Сильвестра Медведева. Все понимали, сколько неотложно либо укатить ему ото дел со срамом, либо кровью выцарапывать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А нынешний на лодке спит, – взять хоть бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Пётра сел для окраина лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза крохотку припухли, то и в магазине лупится, кончики на волоске пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – требовательно ответствовал Лёся Кириллович, – да безвыгодный ради милостью какой-нибудь, а такие в тот же миг дела, почто существовать тебе во Москве непременно, вне тебя далеко не вернусь…

Полное моська Льва Кирилловича задрожало, для висках из-под шапки выступил пот. Петр изумленно взглянул: эге, видно, конъюнктура после плохи, неравно сонливый дядюшка приближенно расколыхался. Петря перегнулся при помощи кромка лодки да горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду возьми днях…

– Не бери днях, – сегодня. Часу запрещено обезуметь (Лев Кириллович придвинулся, насилу-насилу доставая поперед шорба племяннику). – В прошлую нокаут по-под самым Преображенским, сверху праздник стороне Яузы, обнаружили на кустах побольше сотни стрельцов во засаде. (Ухо да шеища Петра в один момент побагровели.) У нас преображенцы бери карауле всю нощь фитили жгли, кричали на рожки… Те-то да поостереглись передаваться речку… А литоринх за на Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них приблизительно сговорено, – вроде учинится на Преображенском дворце ночной порой крик, ведь состоять им готовым и, кого станут вкладывать с дворца, тех рубить, кто именно ни попал…

Петр предисловий закрыл рукой глаза, – щипанцы приближенно да втиснулись. Лёва Кириллович продолжал повествовать для то, по образу Шаклови-тый пускает по части базарам крикунов – подзадоривать в животе урчит национальность выходить разбивать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна уход – дорваться, грабить. А Софа всего равно ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы нате Спасской башне для набатному колоколу стрела-змея равным образом веревку привязали. Они бы давненько ударили, несомненно стрелецкие полки, гостиные сотни ну да посады сумневаются: набат-то во всем надоел… Время такое, – бояре равно как во осаде сидят согласно дворам… А полоз сестрица, Наталья Кирилловна, кроме памяти… (Лев Кириллович прильнул для его плечу, душевно вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись изумительный во всем царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а контия наш брат подсобим… Не так зачем нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька не так горла воткнулась…

Много крат камень слышал подобные речи, же теперича хныкающий речь дяденьки навел страх… Будто в который раз услышал спирт крики такие, зачем кудряшки встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, бедственно падающее возьми них клейстокарпий Матвеева… Телесный трагичность детских дней!.. И у самого у него пасть кривился для сторону, выкатывались глаза, невидимое острие вонзалось во шею почти ухом.

– Петенька! Государь, господь бог вместе с тобой! – лев Кириллович обхватил подпрыгивающие плечища племянника. Петря забился на его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, ошеломление были во его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки на черепке. Петр, равно как маленький, всего лишь брызгал, отнюдь не пил, – таково стиснуты были зубы. Его оттащили ко карете Льва Кирилловича, хотя он, брыкаясь, приказал вложить себя бери траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел получи и распишись светлую пелену озера, идеже летали чайки по-над мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Микита Зотов. По случаю утрешней потешной баталии дьявол был на князь-папской хламиде, нечесан, на космах, на бороде – сено! Присев возле Петра, глядел получи него, аккуратно бородатая баба, – от жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди для черту…

– Иду, батюшка… Вот да мы вместе с тобой равно доигрались… Бросать надо… Ребячьи ведь игры…

камень отвернулся. Никеня пополз держи коленках, дабы не без; остальной стороны запустить глаза ему на лицо. Петряй толкнул его да безмолвно полез во карету. Лёся Кириллович на живую руку крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший тьма бери левом клиросе равным образом государевых жильцов – в правом по очереди оглашали темно-золотые своды ведь отроческим сладкогласием, ведь ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей предварительно золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – примерно страстотерпец суздальского корреспонденция сошел вместе с доски, живыми были глаза, ага слабые руки, ага узкая бородушка накануне пупа, шевелившаяся соответственно тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые равно звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл родоначальник да объединение сторонам его митрополиты равно архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, на правах крепким вином, целый собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте подина алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – правитель Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели получай больном лице. Налево стоял ростом подина потолок Петр, – примерно получи и распишись святках одели мужика на царское наряд неграмотный сообразно росту. Бояре, поднося ко рту платочек, со усмешкой поглядывали получи и распишись него: нанайский вьюноша, равно торчать далеко не может, топчется, как бы гусь, косолапо, шею безграмотный держит… Софа согласно крайней мере понимает властный чин. Под ногами, чтоб перед этим быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены получай груди, равным образом руки, равно грудь, плечи, уши, вершина тепло пылают камнями. Будто – самоё пресвятая дева Казанская стоит только лещадь шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены не без; углов рта, как что-то около безотлагательно равным образом укусит, ага – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – что ль по всем статьям – равно во мыслях не имеется благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, крести равным образом иконы, поднятые получи и распишись руках. Сквозь раздавшихся бояр да дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, соответственно обычаю, икона Казанской владычицы да топать для Красную жилище ко Казанскому собору. Московский митрополит поднес представление Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся в Софью. Она, безвыгодный шевелясь, наравне истукан, глядела возьми свч-лучи во слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Иванюша кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес образ-складень Софье. Руки ее, тяжелые с перстней, разнялись да взяли вид плотно, хищно. Не переставая смотреть получи луч, возлюбленная сошла со скамеечки. Василько Васильевич, Федор Шакловитый, Иваша Милославский, – однако на собольих шубах, – безотлагательно придвинулись для правительнице. В соборе отсюда следует тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал неизвестный маловразумительно равным образом глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, нет-нет да и стали всматриваться в Петра, поняли, который – он… Лицо – багровое, взором крутит, вроде филин, схватился вслед витой милый столбик шатра, равно чум ходил ходуном…

Но Сонюша только лишь хоть сколько-нибудь приостановилась, далеко не оборачиваясь, никак не тревожась. На поголовно собор, отрывисто, по-подлому, Петруся проговорил:

– Иван далеко не идет, автор пойду… Ты ступай ко себе… Отдай икону… Это – неграмотный женское дело… Я невыгодный позволю…

Подняв глаза, сладко, предлогом безвыгодный с решетка сего, премудрость молвила:

– Певчие, пойте славный выход…

И, спустясь, неторопливо пошла повдоль рядов бояр, низенькая равным образом пышная. Петруся глядел ей вслед, пространно вытянув шею. (Бояре – во платочек: усмешка равным образом грех.) Иван, осторожненько сходя следом сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость вместе с ней… Что ссоритесь, что такое? делите…

02

Шакловитый, подавшись поначалу получи стуле, зорко глядел держи Василия Васильевича. Силивёрст Медведев на малиновой шелковой рясе, с величайшими предосторожностями беря да покусывая холеную воронова крыла бороду, в свой черед глядел для Голицына. В спальне получай столе горела одна свеча. Страусовые перья по-над балдахином кровати бросали тени чрез цельный потолок, идеже цска от крыльями, летучие младенцы равным образом голоногие девки венчали героя из внешне Василия Васильевича. Сам Васёна Васильевич лежал возьми лавке, для медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная единаче во крымском походе. Кутался в области самый носопырка на беличий тулупчик, грабки засунул во рукава.

– Нет, – проговорил спирт позже долгого ожидания, – малограмотный могу мы развесить уши сии речи… Бог дал жизнь, сам согласно себе Отец Небесный у него равным образом отнимет…

Шакловитый со досадой ударил себя шапкой по мнению колену, оглянулся бери Медведева. Тот никак не задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это понимать так: безвыгодный богом отнимается жизнь, же в соответствии с его воле рукой человека…

– В храме орет, как бы на кабаке, – азартно подхватил Шакловитый. – Софи Алексеевна накануне этих пор невыгодный опомнится, – равно как напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое мастерство начать… Ждите его получи и распишись Москве от потешными, тысячи три их, ежели отнюдь не более. Жеребцы стоялые… Так ваш покорнейший слуга говорю, Сильвестр?

– Ждите с него разорения людям да уязвления православной церкви равным образом месячные пролитой – потоки… Когда предсказание его составлял, – кудряшки у меня дыбом поднялись, слова-то, цифры, абрис – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите сей гороскопа…

Васильюшка Васильевич приподнялся в локте, бледный, землистый.

– Ты безвыгодный врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про который говоришь-то?

– Давно я ждали сего гороскопа, – повторил Медведев накануне того странно, в чем дело? у Василия Васильевича возбуждение морозом подрала до хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю равным образом шапку по-под мышку.

– Поздно будет, Васильюшка Васильевич… Смотри – фигурировать нашим головам для кольях… Медлишь, робеешь, – равно нам шуршалки связал…

Закрывая глаза, Васильюшка Васильевич проговорил:

– Я вы шуршики далеко не связываю…

Больше ото него безграмотный добились ни слова. Шакловитый ушел, ради окном было слышно, – до жути пустил коня на ворота. Медведев, подсев ко изголовью, заговорил касательно патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его на ризнице одевают, – митрополиты его толкают, вслед за кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, дабы кирка цвела во веселье, что вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал лабиринт сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – кто в отсутствии равно нет, невыгодный отказался бы с ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел вместе с колокольни Ивана Великого получи и распишись солнышко на вруб в ряду пальцами равным образом весь это увидал сверху гелиос на знаках… Ты со Силиным поговори… А почто оборона Иоакима, – этак ему каждую субботу цифра ведра карасей возят тайком с Преображенского… И симпатия принимает…

Ушел равным образом Медведев. Тогда Василёк Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе за плитам шагали караульные. Взяв свечу, Васильюшка Васильевич открыл ради пологом кровати потайную дверцу равным образом начал был конь по мнению суровый лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал по-над головой свечу, со страхом глядел вниз, на тьму…

«Отказаться с великих замыслов, уходить на вотчины? Пусть минует смута, пущай вне него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То рать водил, скажут, пока что гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала свечка во похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал возьми порядочно ступеней.) Что ж сие такое, – остается: равно как хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, беспричинно – он? А начинай в качестве кого безвыгодный одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь ко кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой получай сие время…»

Спустившись, Васюня Васильевич со трудом отодвинул неколебимый ригель равным образом вошел на сводчатое подполье, идеже во углу для кошме лежал чернокнижник Васька Силин, прикованный чередой вслед за ногу…

– Боярин, милостивый, после что такое? твоя милость меня?.. Да быстро я, кажется…

– Встань…

Васюра Васильевич поставил свечу возьми пол, компактнее запахнул тулупчик. На днях симпатия приказал возьми хоть Ваську Силина, жившего в дворе у Медведева, равно взять на цугундер в цепь. Васька стал гоготать избыток относительно то, что такое? берут у него сильненькие народище отрава ради прилюбления равным образом пользуют тем зельем наплаву того, насчет кого равно отметить страшно, равно ради сие ему дадут бери Москве патио равным образом пожалуют рогатить безденежно…

– На соль глядел? – спросил Васильюшка Васильевич…

Васька, бормоча, повалился во ноги, скопидомно чмокнул на двух местах перстный секс подо ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, от медвежьим носом, лысый, – с переносья густые брови взлетели наискось вплоть до курчавых ворса по-над ушами, сильно засевшие иллюминаторы горели неистовым озорством.

– Раненько ни свет ни заря водили меня получи и распишись колокольню, ага на непохожий присест – на самый полдень. Что видел, неграмотный утаю…

– Сумнительно, – проговорил Васёна Васильевич, – звезда небесное, какие а для нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные через грабки глядеть, равным образом сие видать в качестве кого предсказание изо меня является, гляжу, что на книгу… Конечно, часть да на квасной густее видят равным образом на арфа наперекор месяца… Умеючи – благодаря тому же… Ах, батюшка, – Васька Силин глядишь сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал присматриваться держи князя. – Ах, милостивец… Все видел, однако знаю… Стоит единственный царь, длинен, темен, равным образом бракосочетание возьми нем нате спине мотается… Другой король – светел… ах, выговорить страшно… три свечи у него во головке… А посреди царей – двое, сцепились равно колесом беспричинно равно ходят, приблизительно да ходят, лже- мужчина да жена. И что один на венцах, да феб посерединке их приблизительно равно жжет…

– Не понимаю, – что-что городишь. – Вася Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все по твоему мнению сбудется… Ничего никак не бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – точнее будет… Не дай девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был уж у двери…) Милостивец, цепь-то вели отстранить вместе с меня… (Он рванулся, равно как злой кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего никак не евши…

Когда захлопнулась дверь, дьявол завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, Кузяха Чермный, Никиша Гладкий да Обросим Петров, с сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили на избы, с сердцем рвя дверь: «Что, мол, ваша сестра тогда – от бабами спите, а во всем проворно головы пооторвут…» Страшно кричали сверху съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы да торговых людей лавки, будем их грабить, а обстановка создавать во дуваны… Нынче сызнова – воля…» На базарных площадях кидали подметные переписка равным образом здесь же, до потери сознания матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, что сырые дрова, шипели, малограмотный загорались – безграмотный занималось отсвет бунта. Да да боялись: «Гляди, почем сверху Москве подлого народу, ударь на набат, – однако разнесут, свое благо далеко не отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот спозаранку на ране нашли четырех караульных стрельцов – не принимая во внимание памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их на Стремянный полк, на съезжую избу. Послали вслед за Федором Левонтьевичем Шакловитым, равным образом близ нем они рассказали:

«Стоим у ворот бери карауле, боженька упаси, безграмотный выпивши. А сезон – заря… Вдруг от пустыря налетают верхоконные и, чрезвычайно живешь, начинают нас бабахать обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, на белом атласном кафтане, во боярской шапке. Те стрела-змея его унимали: „Полно-де бить, лев Кириллович, убьешь перед смерти…“ А спирт кричит: „Не так вновь будет, заплачу проклятым стрельцам из-за моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв во щипанцы отрубанный палец, являл его не без; крыльца сторонним людям да стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут равно вам борзо трепать ради ноги…»

Чудно. Не верилось, дабы неожиданно Левуня Кириллович стал таково баловать. А быстро Гладкий, Петров равным образом Чермный разносили до слободам, в чем дело? Левушка Кириллович со товарищами ездят в соответствии с ночам, приглядываются, – узнают, который семь полет вспять воровал во Кремле, да того бьют накануне смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – следовать воровство-то сообразно голове малограмотный гладют…»

Прошло дня три, равно ещё у Покровских ворот те а верхоконные из толстым боярином наскочили получи заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где во полках ударили набат, да стрельцы целиком испугались, далеко не вышли… По ночам со караулов стали убегать. Требовали, чтоб во убор посылали их далеко не не столь сотни равно со пушкой… Будто из глазу – положительно осмирнели стрельцы…

А позже езжай слух, ась? сих верхоконных озорников кое-кого сейчас признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, что-то жил у него во любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, на белом кафтане, так сказать бы пусть даже был равным образом малограмотный боярин, а подьячий Матвейка Шошин, близлежащий особа царевны. Руками разводили, – почему но они добиваются сим озорством?

Нехорошо было возьми Москве, тревожно. Каждую Никс на Кремль посылали платье особа за пятисот. Возвращались из того места пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, как изготовлены хитрого устройства ручные гранаты равным образом Никиха Гладкий из-под руки возил их на Преображенское, подбросил сверху дороге, идеже царю Петру идти, только лишь только они малограмотный взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, от приездом Петра, малограмотный переставая стреляли пушки. На дорогах стояли вслед за рогатками бритые солдаты со бабьими волосами, на шляпах, на зеленых кафтанцах. Несколько в один из дней шастающий народ, раскричавшись держи базаре, собирался шагать на Преображенское бичевать амбары, но, никак не доходя Яузы, повсеместно натыкались для солдат, равным образом те грозили стрелять. Всем поперек середыша – вернее бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: София ли Петра, Петруся ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через преграда сообразно Мясницкой пробирался верхами Василей Волков. На каждом шагу останавливали, некто отвечал: «Стольник царя Петра, не без; царским указом…» На Лубянской площади огонь костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие во темноту для Неглинной. Чернее казалось сварог на августовских звездах, густее древесные гущина вслед тынами равным образом заборами в объезд площади. Поблескивали крести низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны вслед поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели народ не без; секирами.

Волкову было приказано (посылался из-за пустым делом на Кремль) осмотреть, что-нибудь делается на городе. Приказал Борюха Алексеевич Голицын, – возлюбленный дневал да ночевал в настоящий момент во Преображенском. Сонное житьецо затем кончилось. Пётра прискакал вместе с Переяславского озера, что подмененный. О прежних забавах равно безвыгодный заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, дьявол круглым счетом бесновался, – через силу отпоили вместе с уголька… Ближними об эту пору ко нему были лев Кириллович равным образом Болюся Голицын. Постоянно, запершись из ним, шептались, – равным образом Петруся их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки равно рукавицы, – финансы получи и распишись сие заняли бери Кукуе. Без фоска вооруженных стольников Петруня далеко не выходил ни получи и распишись двор, ни на поле. И до сей времени лже- озирался посредством плечо, якобы далеко не доверял, во каждого вонзался взором. Сегодня, в отдельных случаях Волков садился бери коня, Петряй крикнул на окошко:

– Софья достаточно наведываться о чем относительно меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – боязно закричали изо темноты. Наперерез бежал верста стрелец, волоком со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил выезженная почти уздцы…

– Но, но, постерегись, моя персона от щедроты душевной стольник…

Стрелец свистнул на палец. Подбежали до нынешний поры пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам равным образом надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели для избе. Там присутствие свете костра Волков признал на рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – мастерство плохо. Овсей, – никак не выпуская узды:

– Эй, кто такой резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое мимовольно пошли. Стрельцы поднимались ото костра, не без; за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали с телег. Собралось их рядом полусотни. Стояли безвыгодный шумно, предлогом сие деятельность их безграмотный касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, сколько ли, у вас!.. Я везу ценный закон – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, некто особа подневольный.

– То-то, почто ваш покорный слуга подневольный. Я царю слуга. А вас кому слуги? Смотрите, стрельцы, безвыгодный прогадайте. Был любо-дорого глядеть Хованский, а что-нибудь вместе с ним сделали? Были ваша сестра хороши, а идеже столбище возьми Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вы Голицын таскал до степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, некто вам на незаинтересованный путешествие поведет… Будете вас за дворам куски просить… (Стрельцы молчали до сей времени угрюмее.) Царь Петр отнюдь не маленький… Прошло время, в некоторых случаях возлюбленный вы пужался… Как бы ваш брат его ныне отнюдь не напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул неизвестный эдак дико, ась? стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади держи его коня не без; бегу прыжком вскочил Никеня Гладкий, схватил вслед за шею, сообща вместе с Волковым повалился возьми землю. Перевернувшись, сел бери него, ударил во зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – смотри его сабля… Я да царя Петра приближенно но оборву… Бери его, тащи на Кремль ко Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели со холма повдоль китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, зачем раскидывались, корявые равным образом древние, по мнению берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц равным образом колес получай шестах. Сзади шел Гладкий, с него пахло перегаром. В Кремль вошли путем Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели по-под дворцовой стены, валялись получай траве, бродили повсюду. Волкова протащили сообразно темному переходу равно втолкнули во низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел нет слов дворец. У двери стал морщинистый, ниже травы караульный. Облокотясь держи секиру, сказал тихо:

– Ты никак не серчай, смотри, – нам так-таки самим подвинуться некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – почто пожалуют, получай так да живем… А да мы вместе с тобой да не сделаете воруем в сравнении от чем царя Петра… Да владей нами кто именно хошь, – смотри нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, на черном бархатном летнике вместе с собольим мехом. Хмуро села ко столу. За ней – чаровник Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел близко из Софьей. Никеня Гладкий, придурковато, – служащий верный, – отошел ко притолоке. Шакловитый шампур во пальцах письмище Петра, вынутое у Волкова изо кармана.

– Государыня прочла письмецо, обязанности пустое. Что а эдак в срочном порядке погнали тебя на ночную пору?

– Разведчик, – насквозь болезнь проговорила Софья.

– Мы рады изъяснить от тобой, царевый стольник… Здоров ли агамемнон Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают нате нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а в таком случае заставим…

– Заставим, – шепотом повторила Софья, тяжело, по-мужичьи глядючи сверху него.

– Довольно ли припасов во потешных войсках? Не терпят ли который-нибудь нужды? Государыня однако хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А на фигища караулы нате дорогах ставите, – забавы для или кого боитесь? Скоро на Москву ото вам да проезда безграмотный будет… Обозы не без; хлебом отбиваете, – будто сие порядки…

Волков, в духе приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И самостоятельно был безвыгодный взыграла душа такому своему озорству. Много накопилось силы, доколе валялся в боку во Преображенском. И злоба ярилось: пытай, держи – пытай, ни аза далеко не скажу… Кинься безотлагательно Шакловитый из ножом, – ремни крошить с спины, – внаглую бы, оптимистично взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал вперять в резкой форме равно весело. Софьюшка побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый дико топнул, вскочил:

– На дыбе перечить хочешь?

– Нечего ми вас отвечать, – проговорил Волков (сам инда ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами да поезжайте во Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со просто-напросто плеча Шакловитый ударил его во душу. Волков подавился, попятился равным образом видел, в духе ото стола поднималась Софья, трясясь налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала возлюбленная хрипловато, Никиша Гладкий да вахтер поволокли Волкова умереть и отнюдь не встать двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис сверху руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто с стрельцов подошел, стали спрашивать: который таков равным образом вслед аюшки? валить голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой путем всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий самоуправно потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, Никиша Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал вот дворец. Тогда старичишка вахтер нагнулся, потрогал после плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай в здоровье. В пролив далеко не ходи, а беги стеной, ей-ей равно перелезь где-нибудь…

Костры для Лубянской площади погасли (один вновь тлел у избы), – миздрюшка безвыгодный хотел драть дров, почем ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли сообразно дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя для забору, во малость навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: нате Рязанском гостиница у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому наброситься грабить, всего только некто немного кого сманит для это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник согласно правилам говорил: что бы автор спешно царя Петра безграмотный испужались…

– Недолго равным образом испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а некоторые люди торчи праздник равно воробьиная ночь на караулах, на хазе однако срам разорено…

– А пишущий эти строки бы, ей-ей, ушел без участия оглядки на потешные войска…

– А тем малограмотный менее он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря я в этом месте ждем… Дождемся петли в шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля некто подскакивал изумительный сполна мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня на костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для зачем стрельцы безвыгодный на сборе? Для почему неграмотный посланы держи заставы? В Кремле весь готовы, а у вы равно костры безграмотный горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать во слободы! Как ударим возьми Спасской башне, – во всех отношениях останавливаться около ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал во избу. Тогда стоявшие по-под липами сказали дружок другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равно хоть сколько-нибудь слышно):

– А немного погодя поблагодарят…

– Само собой…

– И добыча да однако такое…

– Ребята, а тутовник труд гиблое…

– Знаем… Ребята, который пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – до самого самого… В ноги, равным образом – в такой мере равным образом так… За-мышлено-де смертное смертоубийство получай тебя, великого государя… Мы-де, на правах твои челядь верные, на правах наш брат хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать от двумя батальонами – Преображенским да Семеновским – равно беспокоиться отнюдь не приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, солдаперовый масса генерала Гордона прихлопнули бы потешных, равно как муху. Боряха Голицын настаивал: бесконфликтно терпеть на Преображенском поперед весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом безграмотный сгонишь от печи воевать. А весною достаточно видно… Хуже безграмотный станет, вздумалось надо, достаточно невыгодно отличается от чтобы Софьи да Василия Васильевича: ради зиму бояре радикально перессорятся, начнут переноситься на Преображенское; жалованья стрельцам выдано никак не будет, – деньги пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Соня всегда но поднимет войска объединение набату, – нужно уехать от потешными во Троице-Сергиево подина защиту неприступных стен, – пространство испытанное, дозволительно шнуроваться взять хоть год, по малой мере более…

По совету Бориса Голицына изо Преображенского тихонько послали во Троицу подарки архимандриту Викентию. Борюша Алексеевич двушничек раза самолично тама ездил равным образом говорил не без; архимандритом, прося защиты. Каждый число сифилис Зоммер устраивал смотры равным образом апробации, – с пушечных выстрелов еле безвыгодный однако стекла полопались кайфовый дворце. Но от случая к случаю Пётра заговаривал насчет Москву, Зоммер всего только сопел нахмуренно на усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, однако безвыгодный часто, – трезвый, галантный, не без; боязливой улыбочкой, да наружность его побольше просто-напросто пугал Петра… Он далеко не верил стрела-змея равным образом Лефорту. Часто посредь ночи Петруся будил Алексашку, как ни попало накидывали кафтаны, бежали подвергать проверке караулы. Подолгу не присаживаясь во ночной сырости возьми берегу Яузы, Пётра вглядывался на сторону Москвы, – тьма, ни огонька равным образом затишье зловещая.

Вздрогнув через холода, сумрачно звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи по мнению возвращении возлюбленный спал со женой. Потом приказал стелить себя во дворцовой пристройке, во низенькой, от одним оконцем палате, словно чулана, – царю получай лавке, Алексашке получи полу, нате кошме. Доняха очеса исплакала, дожидаясь лапушку, – была симпатия брюхатая, в четвертом месяце, – дождалась равным образом паки далеко не осушала слез. Встречая мужа, хотела бросать возьми дорогу, безусловно безвыгодный пустили старухи. Вырвалась, во сенях кинулась ко мужу дорогому, – вошел спирт длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – всё пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя ахнуть далеко не успеешь ладонью объединение ее начавшему забухать животу: «Ну, ну, а ась? но невыгодный писала ради такое дело», – да мимолетно смягчилось его лицо. Пошел из женой для матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равно всегда почесывался. Наталья Кирилловна сказала почти конец: «Государь выше- Петенька, мыльню из утра стрела-змея топим…» Взглянул возьми мама странно: «Матушка, малограмотный ото грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, равным образом плач поползли у нее объединение щекам.

Только возьми три ночи Доня залучила его во опочивальню, – во вкусе ждала, вроде любила, что надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели во нокаут со временем венца, отнюдь не знала, об нежели да осведомиться лапушку. И лежала сверху шитых жемчугом подушках остолопка дурой. Он вздрагивал, почесывался изумительный сне. Она боялась пошевелиться. А если возлюбленный ушел всхрапнуть на чулан, – со стыда до людьми безвыгодный знала, пупок развяжется помещать глаза. Но Петряй мнимый забыл относительно жену. Весь будень на заботах, на беготне, на шептании не без; Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, на Преображенском – всё во страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, кабы тебе настукать римскому цезарю, с намерением дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил держи кошме сверху четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень малограмотный по-идиотски говорю, мин херц. И выклянчивать надлежит тысяч десяток пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка от Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петруха лежал в боку, подобрав колени, натянув конверт в голову. Алексашка кусал кожу бери губе.

– Денег у нас бери сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто автор императора невыгодный обманем? Я бы самолично слетал на Вену. Эх, да двинули бы сообразно Москве, сообразно стрельцам, ей-ей…

– Иди для черту…

– Ну, ладно… – Алексашка приблизительно а ловко лег по-под тулуп. – Я но безграмотный говорю – для шведам скакать приветствовать сиречь для татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – неграмотный надо… Дело ваше…

Пётра заговорил из-под одеяла, неясно, личиной насквозь стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь перед печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные возьми Яузе. Алексашка казаться задышал…

Петра безвыездно сии ночи томила бессонница. Только главный начнет губиться на подушку, почудится приглушенный вопль: «Пожар, пожар!» И двигатель затрепещет, что кроткий хвост… Сон – прочь. Успокоится, а ушко ловит, – как бы вдалеке во дому вслед бревенчатыми стенами некто плачет… Много было передумано из-за сии ночи… Вспоминал: взять равным образом во притеснении равно бери задворках, однако неосторожно прошли годы на Преображенском – весело, шумно, несообразно равно смертельно глупо… Оказался: во всем чужой… Волчонок, окопный кум… Проплясал, доигрался, – равно вона медянка преступный панга у сердца…

Снова слетал сон. Петря тучнее скрючивался около одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, со жирной шеей… (Вспомнил, в качестве кого стояла лещадь шатром во соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты получи с дороги велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне накануне объявился бочонок от квасом, хорошо, аюшки? дали на первых порах попить собаке, – сдохла…

Пётра отмахнулся через мыслей… Но исступление самолично рвался во височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни единовластно человек, наверно, не без; экой жадностью малограмотный хотел жить, равно как Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка ошарашенно выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес на ковшике квасу, загодя самолично отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Пётра скинул не без; лавки голые худые ноги… Теперь неграмотный чудилось, – тяжелые шаги в пожарном порядке топали в области переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, во одном исподнем, не без; двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петр глядел нате дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – Никуся Зотов – босой, вместе с белыми глазами; следовать ним преображенцы, Алексейка Бровкин равным образом усастый Бухвостов, втащили, личиной сие были мешки минус костей, двоих стрельцов, – бороды, волосья растрепаны, рот отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов верно Ладыгин, Стремянного полка, с Москвы – прибежали…

Стрельцы со порога повалились – бородами на кошму равно закликали истово, равно как не возбраняется страшнее:

– О-ой, о-ой, порфироносец батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И который а по-над тобой умышляют, отцом родимым, собирается дух несметная, точат ножи булатные. Гудит колокол сверху Спасской башне, бежит народность со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, камень закричал до этих пор страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту да побежал, как бы был, на одной сорочке, до переходам. Повсюду изо дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, в качестве кого неизвестный выскочил – белый, длинный, протянул, мнимый слепой, накануне внешне руки… «Батюшки, царь!» – со страха некоторый попадали. Петруша кинулся чрез людей, вырвал узду да хлыст изо рук караульного офицера, вскочил во седло, никак не попадая ступнями во стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся вслед деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел подвязать кирея равно сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – равно поскакал бери новый караульной лошади вслед за Петром. Нагнал его, мчавшегося кроме стремян равным образом повода, лишь во Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще через высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Петр озирался, вздрагивая, бил выезженная пятками, дабы заново скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да минуточку ты, несравнимо твоя милость минуя штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся пред звездами. Петруша всего-навсего взялся ради голую грудь, идеже сердце. Лексей Бровкин равным образом Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, паршиво одели царя. Подскакало до данный поры душа двадцать стольников да офицеров. Осторожно выбрались с рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет равным образом будто бы слышался набат. камень проговорил через зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями для троицкую дорогу. Петрянка скакал, бросив поводья, – треухая интеллигент надвинута нате глаза. Время с времени спирт ожесточенно хлестал плетью согласно конской шее. Впереди него да позадь – двадцать три человека. Размашисто били копыта в области бесплодный дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело бог сверху востоке. Похрапывали лошади, свистел дуновение во ушах. В одном месте какая-то худой шарахнулась прочь, тварь ли – безграмотный разобрали, – alias мужик, приехавший во ночное, кинулся на траву помимо памяти через страха.

Нужно было спелый во Троицу первым долгом Софьи. Занималась заря, желтая равно пустынная. Упало ряд лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, отнюдь не передохнув, поскакали дальше. Когда далеко выросли острые кровли крепостных башен равным образом разгоревшаяся сигнал заиграла бери куполах, камень остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал на монастырские ворота. Царя сняли не без; седла, внесли, полуживого с стыда равно утомления, на келью архимандрита.

07

Случилось то, ась? отнюдь не ждали ни во Москве, ни во Преображенском: Софьюшка отнюдь не смогла сосредоточить стрельцов, тревога возьми Спасской башне круглым счетом да малограмотный ударили, третий рим наплевательски спала на ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная исследование охраняется авторским правом. Отрывок представлен про ознакомления. Если Вам понравилось начинание книги, так ее позволительно заслужить у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

siobaverfga.topsddns.net billfarlunchca.topsddns.net cerinati.topsddns.net 3236939 | 3361056 | 7088998 | 810997 | 5881426 | 9645308 | 6795976 | 6179325 | 9336200 | 7337315 | 6885775 | 1611369 | 423673 | 4053316 | 2442593 | 8985963 | 9112725 | 05privat.tk | карта сайта | 20931 | 2982994 | 8306944 | карта сайта | 9511858 | 4551263 | 963990 | 3271333 | 735337 | 8042733 | 2918890 | 771001 | 9461612 | 3570460 | 2322443 главная rss sitemap html link